Нездоровая одержимость

Я низко кланяюсь, подставляя его взгляду свою бритую макушку с вытатуированным символом вечной верности, который он сам на ней выжег.

Спустя несколько часов после того, как я покинул Эбеновый Зал, отчет Ордена уже лежал в руках преподобного Плутарха, а я получил свою награду, а именно — свободу тренировать мальчишку и ломать его любыми способами, какими только пожелаю.

Маленький психопат сверлит меня взглядом, полным жажды крови, пока я держу хлыст. Наверное, представляет, как бы он меня убил.

Оказывается, он подбирает методы расправы в зависимости от того, что, по его мнению, заслуживает жертва. Те ублюдки за мусорными баками? Он использовал весьма специфический коктейль из наркотиков, чтобы заставить их сначала трахать друг друга, как сучек в течке, а затем кромсать друг друга, словно бешеные волки. Сотрудники кофейни рассказывали, что размозженная рука одного из мужчин все еще дергалась, когда его нашли.

Как Лот Двадцать Семь сумел провернуть все это всего в двенадцать лет?

Городские наркобароны уже несколько лет использовали его как «мальчика на побегушках», и все это время он тенью крутился возле каждой важной встречи. Он наблюдал, как дилеры играют в покер в тайных подвалах, и вычислял местоположение их подпольных лабораторий. Он втерся в доверие к их химикам, большинство из которых работали под дулом пистолета. В основном это были нелегалы, которых заманили в страну обещаниями научной и исследовательской работы, а затем заставили пахать на картели.

Вскоре Лот Двадцать Семь научился смешивать различные виды галлюциногенов. Ему тогда не было и десяти, и он даже говорить толком не умел. Именно нелегалы научили его читать и писать, потому что он никогда не ходил в школу. С моей стороны было бы глупо даже пытаться отрицать его незаурядный интеллект, но я могу напомнить ему, откуда он взялся.

— Твои мозги — это то, как твоя генетика справилась с зависимостью твоей матери, подсевшей на крэк. Верь или нет, но ты выиграл в жизненную лотерею. Ты мог родиться мертвым, наркоманом или с повреждением мозга. — Я волочу хлыст по черному каменному полу, очерчивая вокруг него круг из его собственной крови. Несмотря на боль, он смотрит на меня так, будто один этот взгляд может заставить меня упасть замертво.

Я приседаю перед ним, демонстрируя, насколько я жив.

— Скажи мне, какой смертью ты бы наградил меня? — Я скалюсь своей черной улыбкой, которая обычно приводит мальчишек в ужас, но на Лота Двадцать Семь она явно не производит должного впечатления. — Устроил бы мне передоз за мусорным баком, как тем придуркам? — Я наклоняюсь ближе, балансируя на голых подушечках стоп. — Или сделал бы со мной то же, что и с той тварью в яме?

Блеск в его глазах — единственный ответ, который мне нужен.

— А-а. — Я выпрямляюсь. — Конечно. Куда более впечатляющий подвиг, тут я отдаю тебе должное. — Я несколько мгновений изучаю его. — И куда более приятный, я прав?

Вместо того чтобы встретить мой взгляд, он смотрит прямо перед собой, как настоящий психопат.

— А ты и впрямь особенный, знаешь ли, — говорю я. — Ты заставляешь даже смертный грех выглядеть красиво. — Затем тише, вгоняя страх ему под кожу: — Красиво, но все равно непростительно. Если, конечно, ты не покаешься.

Я захожу ему за спину и замахиваюсь хлыстом. Его тело напрягается, и я замираю. Я опускаю хлыст и осторожно провожу им между двумя бороздами, «которые я уже оставил на его коже.

— Скажи мне — ты смотрел, как они набрасываются друг на друга?

Молчание.

Кожа хлыста рассекает воздух. Удар приходится точно в цель, разрезая кожу.

Все в нем сжимается, вплоть до тонких мышц между выпирающими ребрами.

— Говори, иначе следующий удар переломает тебе кости.

— Да, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы.

Наконец-то какой-то прогресс.

— И тебе это понравилось?

Он не отвечает, поэтому я обрушиваю хлыст снова; удар рассекает воздух и его кожу.

— Яма мне понравилась больше, — выпаливает он.

— Не сомневаюсь. Но давай вернемся к твоему первому преступлению. Какая часть доставила тебе наибольшее удовольствие? Оргия? — Я приседаю позади него, чтобы прошептать это прямо в ухо. — Четверо взрослых мужиков, трахающих друг друга в зад между помойками? Или то, как они в животном исступлении калечили друг другу руки и члены потом, когда поняли, что натворили?

Он делает глубокий вдох, его грудная клетка расширяется. В следующий миг его тело расслабляется, и кажется, будто во всей комнате меркнет свет. Освещения здесь и так почти нет, голые стены, в пространстве, похожем на пещеру разносится скрежет решеток, которые волочат и захлопывают.

Я выпрямляюсь и отступаю на шаг, чтобы окинуть взглядом его позвоночник, выпирающий, словно костистые шипы эмбриона динозавра, его тощие ребра и полосы крови, уже сворачивающейся на ранах от плети.

— Трах длился недолго.

— Повтори? — Этого не может быть. Он не должен был заговорить так, будто его дух отделился от всего, что я мог сотворить с его плотью, — во всяком случае, не так скоро. В его голосе должна звучать боль.

Тихий смешок сотрясает его костлявую, окровавленную грудную клетку. Ему явно больно, но, похоже, ему плевать.

— Узнаешь кое-что о людях, когда они избивают тебя ради забавы. Потребности и влечения, которые не проявляются в их глазах, пока они не окажутся в одной комнате с кем-то послабее. — Он замолкает, его позвоночник приподнимается вместе с дыханием, а тишина словно вытекает из-под него, как черная кровь.

Какое зрелище. Я мог бы потерять счет времени, наслаждаясь уникальным страданием, просачивающимся в энергетическое поле между нами.

— Скоро учишься вычислять таких людей даже при свете дня. Еще быстрее учишься тому, как пробуждать их инстинкт убийцы, и обычно это происходит через трах.

— Хорошо, дитя мое, — подбадриваю я его тихим голосом, разносящимся по комнате. — Исповедь — это врата к искуплению. Пройди через них, и ты наполовину спасен.

Его тело дрожит. Я не уверен, смеется он или плачет, даже когда он заговаривает.

— Если такие люди, как они, могут получить искупление, то мне оно не нужно.

— Не такие люди, как они. Но такие мальчики, как ты.

Он смеется.

— Если ваш Бог может простить меня, значит, он тоже монстр.

Мой тон становится еще мягче, хлыст свисает из моей руки, как виноватый пережиток прошлого, в то время как его раны блестят в темноте.