Страница 29 из 76
Я смотрю на нее сверху вниз: в клетчатой юбке, на коленях в грязи, выставившую мне свои титьки, пока я вонзаю свой большой шрамированный член ей в горло. Животный звук вырывается из моей груди, когда я вынимаю его у нее изо рта. Она жадно втягивает воздух, но лишь для того, чтобы закашляться от лишней слюны; я наблюдаю за ее милым личиком, раскрасневшимся и возбужденным. Она бросает свою грудь и тянется руками к моему члену, как к любимой игрушке.
— Нет, — рычу я, отталкивая ее руки и хватаясь за галстук, который свободно болтается у нее на шее. Я опускаю чашечки ее лифчика, высвобождая эти сладкие упругие груди. Она выгибается навстречу мне, ее губы приоткрываются в стоне.
Мне стоит огромных усилий не схватить их, заставить себя просто смотреть, как они колышутся, ища контакта, но задевая лишь воздух.
— Пожалуйста, Прист, — скулит она, умоляя всем своим разгоряченным телом.
Я смотрю на нее как бог, у которого ищут милости, а затем наклоняюсь, чтобы сорвать галстук с ее шеи. Я хватаю ее за запястья и с привычной легкостью связываю их, затягивая тугой узел.
— Будь хорошей девочкой, и, может быть, я позволю тебе подрочить этому монстру. — Я обхватываю себя за яйца, держа член прямо перед ее лицом.
Она облизывает губы с такой жадностью, что мои яйца сжимаются. Я чертовски близок к тому, чтобы выстрелить струями спермы ей в лицо, но я не могу отпустить ее так просто.
— Трахни меня в лицо, Старший брат, трахни жестко, — понукает она, и, клянусь, если я продержусь еще хоть немного, у меня начнется дикая боль в яйцах. Я напрягаюсь, не шевелясь, пытаясь вернуть самообладание, но маленькая искусительница высовывает язык, приглашая провести по нему членом.
Я усмехаюсь, глядя на нее сверху вниз, и качаю головой.
Она издает короткий недовольный звук и дергается ко мне с высунутым языком. Посмотрите-ка на нее. Я только что грубо запихивал ей в глотку, а она умирает от желания получить еще. Я знаю, что этот глубокий минет причинил ей боль, заставил давиться, и все же она жаждет этого.
— Сначала ублажи меня, и тогда получишь желаемое.
— Все что угодно, — обещает она с лихорадкой в голосе. — Я сделаю все, что захочешь.
Я удовлетворенно хмыкаю — ее покорность достигает самых извращенных уголков моей души. Я хочу уничтожить ее достоинство, но Бог или кто там правит этой гребаной вселенной знает, что это не для того, чтобы причинить ей вред.
Я люблю эту женщину. Я мог бы кричать об этом с самой верхушки монастыря. Я бы, сука, сжег весь мир ради нее, а потом с радостью отправился за это в ад. Но уровень доминирования, который мне необходим, чтобы верить, что она принадлежит мне, — это бездонная пропасть, требующая ее полного уничижения, обнажения ее до самой сути. Именно это движет мной, когда я отдаю следующий приказ.
— Встань и раскрой свою киску пальцами. — Мой голос становится низким, как расплавленная яма из преисподней. — Предложи мне свою щель.
Улыбка дрожит на ее губах, но она закусывает нижнюю, чтобы не дать ей расплыться. Порочная нужда мерцает в ее глазах, когда она поднимается. Мне трудно удержаться и не помочь ей, но сейчас речь идет о том, что она сама отдается мне как шлюха.
Ей удается встать на ноги, слегка их расставив; на коленях грязь, связанные запястья перед собой. Она немного покачивается, пока не находит равновесие, подол ее юбки все еще заправлен за пояс. Без трусиков, с ее мокрой и блестящей в свете фонарей щелью, она выглядит как само воплощение порока. Жар ползет по ее голой груди с этими твердыми, как камешки, сосками. Ее бедра подаются вперед, колени подгибаются, чтобы показать мне свою киску, словно распутница, предлагающая свою грязь в темном средневековом переулке.
Моя выдержка висит на волоске, когда ее связанные руки тянутся к киске, и два пальца скользят между складок, раздвигая их для меня.
Мой кулак сжимается вокруг члена, яйца натянуты так, что я готов войти в нее по самые гланды.
Ей это нравится, маленькой сирене. Ее блаженная ухмылка говорит об этом, пока она раскрывается передо мной.
— Этого ты хочешь, отец? — поддразнивает она, приглашая меня окончательно потерять рассудок. — Это мое наказание за то, что я погрязла в грехе? То, что я должна доставлять себе удовольствие на твоих глазах? — Ее веки опускаются, затеняя глаза. Она водит пальцами между складок, и, блядь, эти влажные звуки, когда она начинает ритмично себя ласкать.
Она подается бедрами вперед, чтобы мне открылся четкий, порнографический вид. Мышцы ее бедер над гольфами напрягаются, а когда они начинают подрагивать, я понимаю, что ее бьет дрожь от удовольствия и от самого факта того, что я смотрю.
Мне стоит огромных усилий не упасть на колени и не прильнуть языком к этому жаждущему, промокшему клитору. Я до смерти хочу попробовать ее на вкус, хочу, чтобы она терлась киской о мое лицо, пока не кончит прямо на него, владея им, используя его, но сейчас речь не об этом.
Речь о том, что ее используют как мою личную маленькую шлюху.
Поэтому я приближаюсь медленно, с членом в руке. Хейли замедляется, откидывая голову назад, ее губы приоткрываются в стоне. Ей нравится, что я подошел ближе. Она продолжает мастурбировать, но теперь ее движения стали длиннее — очевидно, она наслаждается ими сполна.
— Боже, как ты смотришь на меня, Прист, — произносит она в лихорадке. — Не отводи глаз.
Контроль, должно быть, окончательно покинул меня, и теперь я пялюсь на нее как голодный монстр. Я хочу опуститься и вылизать ее киску сильнее, чем хочу сделать следующий вдох, но вместо этого я протягиваю руку между ее ног и вонзаю три пальца в ее щель — глубоко, грубо и внезапно. Этот жест призван причинить боль и подчинить, а не доставить удовольствие.
Хейли втягивает воздух со свистом, из-за чего приподнимается на носочках, ее колени непроизвольно сводятся внутрь.
— Не смей, — приказываю я, и мой голос падает до резкого, смертоносного баса. Монстр полностью проснулся и взял бразды правления. — Держи их расставленными, или я прямо здесь разворочу тебе задницу. — Я заслоняю ей обзор своей длиной, будто собираюсь снова заставить ее захлебываться.