Страница 61 из 78
Ощущение того, как он заполняет меня, кажется порочным и абсолютным. Горло все еще саднит от его безжалостных толчков, пока он берет мои другие отверстия, а наслаждение неумолимо нарастает в теле. Я хочу закричать, но из-за его хватки на моем горле это невозможно. Не имея выхода, я осознаю каждое прикосновение еще острее, доходя до бреда, пока он рычит и истекает кровью прямо на меня, словно первобытный человек, только что вернувшийся с войны.
Дикарь с глазами, светящимися золотом и зеленью в темноте; изголовье кровати с грохотом бьется о стену. Сквозь застилающий разум туман я чувствую, как кровь скользит из меня на его член. Я не вижу этого, но знаю, что она там, и это до того доводит его до исступления, что его мышцы вздрагивают и напрягаются. Это бередит раны от плети, и тонкие струйки ползут по его нечестивому телу. Кажется, они заполняют вытатуированные на его коже узоры, активируя своего рода магические руны. Я понимаю, что это лишь плод моего выходящего из-под контроля разума, когда пузырь наслаждения лопается, растекаясь по всему телу, словно неудержимая лихорадка.
— Вот так, кончи для меня, маленькая кошка, — рычит он. — Дай мне то, за что я заплатил.
Боже, эти слова, этот дьявольски соблазнительный голос. Я выгибаюсь навстречу его руке на моем горле, мое тело распадается на части, признавая его власть.
— Посмотри на себя, — хрипит он. — Разваливаешься на моем члене, истекаешь кровью ради меня, ломаешься ради меня. — Он отпускает руку, чтобы я могла вдохнуть, жадно глотая воздух, и его большой палец касается пульса, бьющегося в моем горле. — Ты чувствуешь это, маленькая кошка? То, как твое тело изучает меня — подстраивается под меня?
Я не могу ответить. Мой рот приоткрыт, но слова не идут. Только судорожные, отчаянные вдохи; мое тело спазмирует под ним, беспомощное перед заданным им ритмом. Его бедра снова резко толкаются вперед, и я клянусь, что вижу звезды.
— Ты никогда этого не забудешь, — рычит он, наблюдая за выражением моего лица. — Никто и никогда не будет так трахать тебя, так разрушать тебя. И знаешь почему? Потому что ты моя. Полностью и навеки моя, даже если весь мир ополчится против нас.
Его темп становится жестоким, каждый толчок — беспощадным, будто он клеймит меня изнутри. И, возможно, так оно и есть. Потому что я знаю без тени сомнения: даже если я уйду отсюда, я вечно буду нести на себе его метку.
— Скажи это, — требует он, и его голос опускается до порочного, смертоносного тона. — Скажи мне, кто владеет тобой, маленькая кошка.
— Ты, Прист, — удается мне выдохнуть, пока мои глаза закатываются от прилива кислорода к голове.
— Ах, Хейли, — рычит он, толкаясь сильнее, а затем, войдя почти полностью, замирает. Эйфория разливается по мне, как удар тяжелого наркотика. Видеть, как он теряет голову из-за меня — это чистое блаженство.
Он содрогается с моим именем на губах; первобытный звук вырывается из его груди, когда он изливается внутрь меня. Его внушительные размеры позволяют мне чувствовать каждую пульсацию и то, как его горячее семя бьет мне в матку — яростный выброс, посылающий финальную ударную волну через все мое тело. Тихая, непроизнесенная клятва. Он прижимается лбом к моему лбу, наши тела скованы воедино, содрогаясь вместе.
Дыша друг для друга. Истекая кровью друг для друга.
Я даже не помню, в какой момент уснула, настолько глубоким было мое истощение, но помню, что Прист все еще ласкал мое тело, размазывая по мне свою кровь, каким-то извращенным способом заявляя на меня права. Я была полностью за, ощущая пугающую безопасность в этой темной близости.
Я моргаю, прогоняя туман из глаз, и морщусь от боли в руках. Массирую их под простыней, затем поднимаю взгляд и вижу кожаные ремни плети Приста, все еще свисающие с изголовья, и вспоминаю, как извивалась в них, пока он истязал мое тело удовольствием.
Медленно события прошлой ночи возвращаются ко мне, и грудь наводняют самые разные эмоции, но сильнее всех — радость. Прошлой ночью он сделал меня своей во всех смыслах, а я сделала его своим. Я не настолько наивна, чтобы полагать, будто из этого немедленно вырастут полноценные отношения, но девушка ведь может надеяться, верно?
Прежде чем мои мысли успевают пойти по кругу, перечисляя все причины, по которым наши отношения никогда не сложатся, густой аромат моего любимого капучино на овсяном молоке вырывает меня из раздумий. Мышцы протестуют, когда я приподнимаюсь на дрожащих руках; все тело ломит от боли, особенно мою истерзанную киску.
Но тут я вижу его.
Прист стоит у небольшого деревянного столика у окна, ставя поднос с капучино, свежевыжатым апельсиновым соком и тарелкой чего-то золотистого и дымящегося. Он стоит ко мне спиной, по следам от плети тянутся струйки засохшей крови. Той самой, что текла ради меня, что впитывалась в мою кожу, когда он держал меня в объятиях.
В груди болезненно покалывает.
— Прист, — шепчу я, мой голос все еще хриплый. Он не оборачивается сразу, лишь наливает себе чашку черного кофе, его движения точны. Слишком точны. Потому что ему больно.
— Ты проснулась. — Его голос звучит грубо, намеренно отгораживая меня от того потаенного места в его душе, которого, я знаю, коснулась прошлой ночью.
Я отбрасываю простыни, морщась от саднящей боли между бедер, когда перекидываю ноги через край кровати. Но мне плевать на это. Все мое внимание сосредоточено на нем — на глубоких, воспаленных ранах, пересекающих его спину, на том, как кровь подсохла, но все еще грозит проступить снова при каждом движении.
— Твои раны, их нужно обработать, — говорю я, потянувшись к нему, но он отстраняется прежде, чем я успеваю коснуться его.
— Бывало и хуже.
Это звучит пренебрежительно, но я не позволяю ему закрыться.
— Сядь, — требую я, удивляя саму себя резкостью тона. Его глаза наконец встречаются с моими, в них мелькает настороженность.
— Хейли...
— Тебе нужен уход, и я собираюсь тебе его обеспечить.