Страница 52 из 63
Глава десятая Счастливое число
— Когда ты спрыгнул?
Меня разбудил то ли этот вопрос, то ли бьющее в лицо яркое солнце, но я не собирался открывать глаза.
— Когда ты спрыгнул, я спрашиваю? — грозно повторил отец.
— Дайте ему поспать, капитан, — тихо сказал Марк.
— Пусть стервец перед другими притворяется спящим!
Я открыл глаза и сел. Упал на бок, запутавшись в одеялах и плащах — черт знает, сколько их на меня намотали — размотался и сел окончательно.
— Ты спрыгнул, как только поджег парус? — спросил папаша. Он тоже был упрямец, и, раз ему втемяшилось в голову получить ответ на никчемный вопрос, лучше было ответить.
— Ну… — начал я. В горле так запершило, что мне пришлось откашляться и начать заново: — Ну… почти сразу.
— «Почти»? Это когда до каравеллы осталась пара дюймов, да? Я тебе что говорил, паршивцу?
— Парршивцу! — донеслось сверху.
Санчо лазал по вантам то вверх головой, то вниз.
— Не перебивать капитана! — крикнул попугаю папаша и снова уставился на меня. — Где тебя столько времени носило, подлец?
— Я не сразу нашел Глотку, — нехотя признался я.
Отец очень долго сопел, потом вынес приговор:
— Чертов тупица!
— Не могу согласиться, капитан, — тихо сказали рядом. Я обернулся. Марк полулежал на юте рядом со мной, прислонившись к фальшборту головой и плечами. — Даже при свете дня, следуя указаниям Даффи, вы тоже не сразу нашли…
— Молчать! — багровея, оборвал дока папаша. — А если снова вздумаешь подстрекать команду к бунту — вышвырну за борт, плевать, что ты судовой врач!
Отец затопал вверх, на шканцы, где у штурвала стоял… Килька⁈
Что-то перевернулось на «Аланне», пока я спал. Кильку пустили к штурвалу, док пытался поднять бунт. Я недоверчиво посмотрел на Маркуша. Непохоже было, чтобы он мог самостоятельно подняться на ноги, не то что поднять бунт.
— Ты подстрекал команду?..
Он качнул головой.
— Вовсе нет. Я просто попросил Даффи оставить у входа в Глотку свечу… На всякий случай. Капитан был с этим не согласен, но команда меня поддержала.
Я заморгал. После ночного заплыва у меня не только саднило горло из-за соленой воды, но и щипало глаза. Не говоря уж о том, что все тело ломило так, будто меня долго пинали ногами.
— А остальные свечи? Кто ставил их?
— Все, у кого они нашлись. Твой отец счел это вызовом своему авторитету, хотя… — Маркуш перешел на шепот. — Если мне не примерещилось, он сам сунул с борта пару свечей в подходящие вместилища…
— Эй, он очухался! — раздался крик Стива.
Я вскочил. Что значит «очухался»? Можно подумать, я валялся без сознания!
Поняв, что на мне нет ничего, кроме крестика и «куриного бога», я свирепо спросил взбежавшего на ют Одноглазого:
— Где мое оружие?
— А штаны не хочешь вернуть? — хохотнул он.
— Хочу. Но сперва — оружие!
Хрипун принес мне штаны (судя по тому, как от них разило, они сохли на камбузе над котлом) и миску с варевом, воняющим штанами. Я отказался есть, пока мне не вернут пояс с ножами и ронделом, и попытался передать миску Маркушу, но тот позеленел и закрыл глаза.
— Спасибо… Потом… Когда перестанет качать…
Я нахмурился. «Аланна» шла курсом полный бакштаг, отец сменил у штурвала Кильку, и шхуна не рыскала и не качалась.
— Не будешь жрать — подохнешь, — посулил я и все-таки набросился на еду.
— Меня тоже сначала укачивало, — сообщил припершийся на ют Килька.
— Тебя о чем-то спрашивали, каракатица? — буркнул я с набитым ртом.
— Он теперь Ловец, — напомнил Хрипун. — Утром поймал такого ската…
— Да хоть бы он поймал кита — Килькой был, Килькой и останется, — отрезал я.
— Почему? — не открывая глаз, спросил Марк. Он больше не сипел, но говорил очень тихо.
— Потому что трус и лгун.
— Я не лгун! — запротестовал Килька. Против «труса» он не возразил.
— Лгун ты или нет, станет ясно в Габоне, — сказал Стив.
На юте собиралось все больше народу; меня радостно и звонко хлопали по голой спине и плечам, а Том потрепал по голове со словами:
— Ну как, сынок? Трудно пришлось? Мы уж боялись…
Я поморщился, но не вывернулся из-под мозолистой руки.
— Легче легкого. — Я выскреб из миски остатки жратвы. — Где мое оружие, черт драный?
Ремень и оружие, завернутые в рубашку, протянул мне поверх голов никто иной, как Некрозис.
Санчо встретил его криком:
— Necrosis de paulo digito sinistrae manus!
А я, застегивая пряжку, сообщил:
— Твой ялик сожгли, Даффи.
Я не ожидал, что Некрозис сильно огорчится (вряд ли он собирался возвращаться на Сан-Томе), но ирландец побледнел и схватился за грудь так, будто туда влепили пулю.
— Сожгли? Мой ялик? — возопил он. — Мой новый прекрасный ялик, за который я заплатил пять тысяч тостао?[1]
Вокруг захохотали. Кто-то предположил, что Некрозис хотел купить фрегат — по такой-то цене! — а ему подсунули ялик. Ирландец остался глух к шуткам и безутешен. Причитая и пошатываясь, он поднялся на шканцы к отцу и вступил с ним в яростный спор.
Я надел пояс, прицепил к нему все ножны и наконец-то почувствовал себя целым.
Санчо слетел вниз, чтобы поздороваться с моими ножами — а заодно со мной — и я почесал попугаю голову, как это делал Маркуш. Если бы не вопль: «Человек за бортом!» я, может, до сих пор болтался бы на том канате.
— Давай, рассказывай, — поторопил Луис. — Это ты так выл? Или иезуит?
— Я. Иезуит орал, как резаный, но я выл громче. Португальцы решили: по их души явился пес-оборотень, и начали в страхе сигать за борт…
Усевшись, я повел свой рассказ при всеобщем жадном внимании (только отец и Некрозис продолжали ругаться на шканцах).
— Я подошел к португальцам так близко, что мог заглянуть в дула их носовых орудий, и только тогда поджег парус. Он полыхнул, как факел… Слышали взрыв?
— А то как же, — кивнул Барт.
— Я слегка задержался на шлюпе, и мне пришлось нырять, чтоб не пришибло обломками. Как только я вынырнул, на меня свалилась нога иезуита. Вот, — я показал на синяк, расплывшийся по левому плечу, — память о столкновении с камнем. — Вокруг падали горящие доски и куски Раймундо Родригеша, мне пришлось снова нырять. Когда я вынырнул, мне на голову намотались его кишки…
Все заржали. Килька, просочившийся в первый рад слушателей, тоже засмеялся, и мне показалось — стервец смеется не над моим рассказом, а надо мной.