Страница 24 из 63
Глава одиннадцатая Выбор пути
— Дерись по-настоящему, Акула!
Сабля в моей левой руке отбила палаш Кильки, мой правый кулак с зажатым в нем ножом ударил парня в лицо. Килька отлетел к гроту, выплюнул кровь, но не упал. Он все больше обретал «морские ноги» и больше не блевал за борт даже при сильном волнении. Только шторм, в который попала «Аланна Дин» недалеко от Мартиники, снова превратил его в «дрожащую медузу», но тогда укачало даже кока. На «Аланне» порвало в клочья грот, открылась течь в трюме, и нам пришлось как следует подлататься в Форт-Рояле.[1]
Там нас ждали интересные новости: Вейн ограбил бригантину и шлюп недалеко от острова Сен-Кристофер. Еще раньше, на Ангилье, мы узнали, что он взял на абордаж торговое судно «Нептун», а после захватил и поджег испанский шлюп.
Рассказы о пиратских подвигах Вейна летели впереди нас; он двигался тем же курсом, что и мы, опережая нас дней на пять-восемь. Счетная книга с картой (и Кровавый Хромец), наверное, находились сейчас на «Рейнджере», вот только настичь «Рейнджер» нам никак не удавалось.
Я метнул нож и пригвоздил к гроту рубашку Кильки выше локтя. Килька вскрикнул, дернулся, на рукаве выступила кровь.
— Тебе не надоело, Остин? — крикнул сверху Стив. Одноглазый наблюдал за нашим поединком с марсовой площадки.
Я разразился демоническим смехом.
— Ха-ха-ха, малыш смертельно оцарапан!
Килька оттолкнулся от грота, разорвав рубашку, и кинулся на меня.
— Давай, Кракен! — подзадорил я. — Вперед, Барракуда!
Мы схватились снова. Для такого тощего парня юнга был силен, но где ему было со мной тягаться! Вскоре я выбил у него палаш и опрокинул «Барракуду» на палубу ударом в грудь.
— А может, тебя лучше зваться Спрутом? — спросил я, толкая его ногой. Он хватал ртом воздух, напоминая не спрута, а выброшенную на берег рыбу. — Знаешь, чему тебе стоит научиться? Менять цвет, как спрут. Тогда в бою ты сможешь распластаться у борта и притвориться, что тебя там нет…
Юнга подсек мою ногу движением быстрым, как движение щупальца спрута, и я рухнул на него. Ловко, но глупо!
Выпустив саблю, я принялся обрабатывать его кулаками. Амулет, с которым я уже свыкся (с тех пор, как я начал носить «куриного бога», мне удивительно везло в карты и в кости), мотался на длинном шнурке, ударяя Кильку то по носу, то по губам. Он пытался отбиваться и один раз удачно меня достал, но вообще этот «урок» больше напоминал приготовление отбивной.
Стив наверху засвистел и зааплодировал. Больше никто не обращал на нас внимания: я лупил Кильку всю дорогу от Нью-Провиденса, и всем надоело на это смотреть.
Я лупил его на палубе «Аланны». Я лупил его, когда мы сходили на берега разных островов. Я побеждал его в схватках на клинках: моя абордажная сабля против его палаша. Я превращал его в мишень для ножей. Я разукрашивал его в интересные оттенки красного, желтого и синего. Все это даже на четверть не было «настоящим боем», которому Килька хотел научиться, но я хотел, чтобы до поганца дошло: есть вещи пострашнее схватки с Пьером, пострашнее, чем лезть на салинг грот-мачты, в продуваемую ветром пустоту, пострашнее, чем справлять нужду на перекинутой с носа шхуны доске с двумя дырками, на глазах у скалящей зубы команды… Страшнее всего — дразнить Молодого Волка.
Килька больше не глядел на меня преданными щенячьими глазами, но и не поднимал лапки вверх. Ничего, до Африки путь длинный!
— ОСТИН!
Ага! Кто-то еще кроме Стива заинтересовался нашей дракой. Кто-то громогласный и злобный. Дайте угадаю, кто это?
— ВСТАТЬ!!!
Я нехотя скатился с Кильки и встал.
Отец уставился на то, что осталось от юнги.
— Извините… капитан, — хлюпая носом, из которого обильно текло, и делая попытки подняться, пробормотал Килька. — Я… я выдраю палубу…
Парень никогда не жаловался на жестокость моих «уроков», что правда, то правда.
Отец исподлобья посмотрел на меня и бросил:
— Ступай за мной.
Я послушался, на ходу вытащив из мачты нож и сдернув с грота-рея свою рубашку.
Палубу и вправду придется драить, на грот-мачте останется еще одна засечка от клинка… Но я мог поспорить на свой лучший нож, что папаша взбеленился не из-за этого.
— Сядь, — велел отец, когда я закрыл за собой дверь в капитанскую каюту.
Я натянул рубашку и уселся у стола в кресло, притащенное когда-то с захваченного испанского галеаса. В бурную погоду это обитое красным бархатом кресло приходилось привязывать за спинку к крюку в стене, чтобы оно не шлялось по каюте, но папаша почему-то его любил.
На столе, как всегда, лежала отцовская трубка, которую он изредка покуривал, кисет и ониксовая пепельница в виде черепа; как всегда, покачивался над столом подвесной фонарь; как всегда, висел над рундуком портрет моей матери, нарисованный маслом невесть когда и кем. В шкафу, пострадавшем во время шторма, починили дверцу, она больше не болталась на одной петле. Я бывал в этой каюте тысячи раз и так к ней привык, что мне нечего было здесь разглядывать, поэтому я посмотрел в окно, на залив Карлайл, за которым на фоне зеленого холма белели дома Бриджатуна. Увлекшись обучением юнги, я отказался отправиться в город вместе с отцом, Янссеном и остальными, и теперь об этом жалел: такого крепкого рома, как на Барбадосе, не делали больше нигде в Карибском море. Судя по багровым щекам папаши, он отдал должное местной выпивке.
Отец сел на рундук по другую сторону стола и сказал:
— Переход до Габона займет невесть сколько времени. Сплошные встречные пассаты, дьявол их дери.
— Да, сэр, — кивнул я, не очень понимая, куда он клонит. Такое лучше было бы обсуждать со штурманом и квартирмейстером.
— Во время перехода на борту не должно быть никаких драк.
Я облизнул разбитую нижнюю губу, по которой случайно мазнул кулак Кильки.
— Это не драки, это… обучение.
Отец фыркнул и взял трубку.
— И чему ты эдак пытаешься его обучить?
— Смирению.
— На кой черт мне на борту распроклятый смиренный скромник? Здесь что — монастырь?
Я подумал (не в первый раз) не рассказать ли капитану о том, то юнга смухлевал с картой клада. И в который раз решил не говорить. Во-первых, я почти не сомневался, что Килька соврал, чтобы меня позлить. Во-вторых, я считал разборки с навязанным мне матлотом своим личным делом.
Папаша достал кисет и принялся набивать трубку табаком.