Страница 2 из 63
При хорошем ветре мы дошли до острова Эльютера, ввели суда в укромную бухточку, и во время ближайшего отлива наша шхуна, притянутая за мачты канатами к прибрежным деревьям, легла бортом на розовый песок. «Сан Фелипе» покачивался в двух кабельтовых от берега, на нем посменно дежурили три-четыре человека. С «испанца» сняли четыре пушки и установили их слева и справа от горловины бухты: если кто-нибудь осмелится потревожить нас с моря или с суши, он узна́ет, каково связываться с Одиноким Волком.
Но нас никто не тревожил, пока мы очищали днище шхуны от ракушек и водорослей, латали мелкие повреждения и смолили корпус. И мы не тревожили никого, кроме диких свиней, в изобилии водившихся на острове. Мы разбили лагерь на берегу и в свободное время добывали охотой свежее мясо, а избыток коптили впрок. А таких сладких ананасов, какие росли на Эльютере, я не пробовал больше нигде!
В трех милях от нашей стоянки было маленькое английское селение, но папаша строго-настрого запретил там безобразничать и даже нанял местного плотника в помощь нашему.
Вместе с плотником у нас в лагере поселился его подмастерье: тощий светловолосый парнишка, с виду — мой ровесник, оборванный и такой чумазый, как будто рядом не было моря и он с рождения не окунался в воду. Подмастерье до дрожи боялся своего хозяина, который колотил и бранил его за малейшую оплошность. Ругался плотник виртуозно, даже боцман Том поглядывал на него с удивлением. Я запоминал незнакомые мне выражения — пока не услышал то, которое было мне слишком хорошо знакомо. Подмастерье замешкался, поднося своему хозяину киянку, и плотник, прижав парня к стволу пальмы, влепил ему звонкую оплеуху.
— Чтоб тебе угодить в самое жаркое пекло ада! — Еще одна оплеуха. — Чтоб черти шпиговали тебя на вертеле, треклятое пиратское отродье…
Я работал голым по пояс, в одних коротких штанах, но на моем ремне висели в ножнах два ножа, с которыми я никогда не расставался. Не успел я подумать, что делаю, как один из этих ножей, острый, как жало москита, свистнул над головой плотника и пригвоздил к стволу рукав его занесенной для следующего удара руки. Плотник взвизгнул и испуганно оглянулся. Я уже держал наготове второй нож.
— Хватит забавляться, Остин! — рявкнул боцман. — За работу!
Окрик заставил меня опомниться. Я подошел, чтобы выдернуть клинок из ствола, и плотник в ужасе шарахнулся, порвав рукав. Этот человек был выше меня на голову и втрое шире, но смотрел на меня так, будто я вспорол ему не рубашку с клочком кожи, а живот.
Сунув клинок в ножны, я поймал на себе щенячий взгляд подмастерья и сплюнул ему под ноги. Тот, кто позволяет обращаться с собой, как с рабом, заслуживает, чтобы его били.
Спустя два дня «Аланна Дин» с очищенным, просмоленным и залатанным днищем встала рядом с «испанцем».
Я думал, мы возьмемся за «Сан Фелипе», но папаша швырнул плотнику несколько монет и велел убираться. Плотник удивился, как и все мы, но не посмел задавать вопросы. Он подобрал плату и ушел, подталкивая своего раба кулаком в спину, а отец принялся расхаживать туда-сюда по лагерю, мрачный, как небо перед штормом.
Это меня не беспокоило. Когда старик обмозгует свои задумки, он выложит их команде, которая обсудит и примет (или не примет) его план. Тогда «Аланна Дин» снимется с якоря, а пока можно было радоваться, что тяжелый грязный труд позади.
Я, как и многие другие, сбросил последнюю одежду и кинулся в прозрачную теплую воду. Мы хохотали, брызгались, в шутку топили друг друга, и наш кок, Мейер Хрипун, напрасно пытался удить с берега рыбу: своим весельем мы должны были распугать даже акул.
Дон Каролинец с Одноглазым Стивом отправились на охоту и принесли дикую свинью. Мы развели костер так, чтобы его не было видно с моря, зажарили дичь над огнем, а дежурившие на «Сан Фелипе» парни привезли в шлюпке чудом уцелевший бочонок рома. Отец перестал расхаживать, притопал на вкусный запах и разрешил призовой команде присоединиться к остальным, не послав никого им на смену.
Раз всю команду собрали на берегу — значит, капитан вот-вот раскроет свои хитроумные замыслы.
Мы его не торопили: сидели вокруг костра, жевали мясо, сухари и фрукты, прихлебывали ром и пели:
— Йо-хо, йо-хо, веди, капитан,
Опять нас в море веди,
«Испанца» щипать, галеоны топить,
И с дьяволом нам по пути!
Бриз трогал верхушки пальм, сдувал прочь москитов и разносил над берегом нестройное:
— Йо-хо, йо-хо, кто робок, труслив,
Не быть корсаром тому,
А мы уйдем в ближайший прилив,
Пусть ветер дует в корму…
Больше буйных загулов в портовых тавернах, больше крика: «Борт наш!» после удачного абордажа я любил такие пирушки у костра. Никто не знал, что с нами будет завтра, но сейчас мы были сыты, пьяны и чувствовали себя одной семьей — не просто береговые братья, а дети «Аланны Дин».
Я стукнулся кру́жками с Томом, и старый боцман с улыбкой взъерошил мне волосы. Такое я мог позволить только ему… И так иногда делал только он — мой папаша никогда не признавал телячьих нежностей.
— Йо-хо, йо-хо, пусть жизнь коротка,
Зато мы всласть поживем,
Пока не обнимет шею пенька…
— Хватит! — гаркнул капитан и встал.
Парни продолжали реветь:
— …Все море будет наш дом!
Йо-хо, йо-хо, пусть ад впереди,
Пока мы все богачи,
Есть ром, жратва и можно найти…
— Хватит!!!
Папаша швырнул кружку себе под ноги, пение оборвалось, я один дотянул последнюю строчку:
— … От Эльдорадо ключи!
— Заткнись, Остин!
Я заткнулся и приготовился слушать. Остальные тоже выжидательно уставились на капитана. Папаша медленно обвел взглядом команду из-под кустистых рыжих бровей. Сорок девять головорезов, прошедших вместе с ним штормы, штили и абордажные схватки, от старика Тома, которому было за шестьдесят, до меня, самого младшего, семнадцатилетнего — все мы смотрели на капитана и ждали. Отец на мгновение задержал взгляд на мне, кашлянул и сказал:
— Я завязываю с морским ремеслом. Из Нассау «Аланна Дин» уходит в Голуэй.[4] Кто хочет со мной — добро пожаловать. Остальные могут отчалить куда угодно на «Сан Фелипе».
Все разом протрезвели; уж я-то — точно. Некоторое время длилось молчание, потом подал голос Дон Каролинец: