Страница 6 из 53
Глава 2. Ведьмак с разными глазами.
Дорога к ведьмаку была не дорогой, а тропой. Узкой, едва заметной, петляющей между соснами. Она то ныряла в овраг, то взбиралась на пригорок, то терялась в папоротниках, то снова выныривала — светлой ниточкой на тёмной земле. Лес стоял стеной. Молчаливый. Густой. Древний. Он не пропускал свет. Не пропускал звук. Он просто стоял. И смотрел.
Я лежала в телеге, укрытая тулупом. Мать сидела рядом, держала меня за руку. Она молчала. Давно молчала. С тех пор как мы свернули с просёлочной дороги на эту тропу, она не сказала ни слова. Только крестилась. И держала. Крепко. Как будто боялась, что если отпустит — я исчезну.
Я тоже молчала. Сил не было. Горло горело. Не как от жара — как от огня. Я не знала, что это. Не понимала. Просто чувствовала: что-то внутри меня горит. Что-то, что не потушить ни водой, ни молитвой, ни травяным отваром. Мать поила меня малиной. Парила ноги. Шептала заговоры. Но легче не становилось. Хуже. С каждым днём — хуже.
Лес смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Он не был враждебным. Но и не был добрым. Он был — никаким. Как камень. Как вода. Как время. Он просто был. И ждал. Чего? Может, ответа. Может, признания. Может, того, что я наконец пойму: я — не здесь. Я — чужая. Но я нужна. Кому-то. Зачем-то.
Тропа вывела нас на поляну. Маленькую, заросшую мхом и папоротниками. В центре стоял дом. Не дом — избушка. Вросшая в землю. С низкой дверью. С окнами, затянутыми бычьим пузырём. С крышей, поросшей мхом. Из трубы шёл дым. Тонкой струйкой. Прямо в небо. Как будто дом дышал.
Мать остановила лошадь. Спрыгнула. Помогла мне спуститься. Я едва держалась на ногах. Она повела меня к двери. Дверь открылась сама. Или мне показалось. Но мы не стучали.
Внутри было темно. И тепло. И пахло травами. Сухими, горькими, дурманящими. На стенах висели пучки. Полынь, зверобой, крапива, ещё какие-то — я не знала названий. В углу стояла печь. Маленькая, сложенная из камня. На печи — чугунок. В чугунке — что-то булькало. Пахло мясом и кореньями.
За столом сидел человек. Мужчина. Лет тридцати. Черноволосый — чёрный, как смоль, как цыган. Смуглый. Глаза — один карий, тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. А в чёрных волосах — белая прядка. Одна. Резкая. Как молния. Как седина. Как отметина. Он не обернулся. Просто сказал:
— Знал, что придёте. Садитесь.
Мать перекрестилась. Я сделала шаг. И упала бы, если бы она меня не держала. Она усадила меня на лавку. Сама осталась стоять. Я посмотрела на него. Он поднял голову. И я увидела глаза. Разные. Карий и зелёный. Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел насквозь. Как будто читал. Как будто знал всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что я скрывала.
Но было в его взгляде что-то ещё. Что-то, чего я не ожидала. Он смотрел на меня — и на мгновение запнулся. Как будто увидел что-то, чего не видел раньше. Как будто что-то в нём дрогнуло. Он отвёл глаза. Быстро. Но я успела заметить. И удивилась. Потому что не понимала: что он мог увидеть? Больную девушку? Умирающую? Чужую? Что в ней такого?
— Как звать? — спросил он. Голос был низкий, спокойный. Но что-то в нём было. Какая-то хрипотца. Как будто он волновался. Или как будто он старался не волноваться.
— Аглая, — ответила мать. — Дочка. Горит. Три недели. Не ест. Не пьёт. Жар.
Он кивнул. Встал. Подошёл. Взял меня за подбородок. Повернул лицо к свету. Заглянул в горло. Долго смотрел. Потом в глаза. Я почувствовала: что-то тёплое. Как будто кто-то провёл рукой по душе. Не больно. Но странно. Как будто он что-то искал. И нашёл. Белая прядка упала ему на лоб. Он откинул её. Небрежно. Как будто привык. Но рука дрогнула. Чуть-чуть. Я заметила.
— Жаба, — сказал он. — Горловая. Запущенная. Осложнения на сердце. И на суставы. Лечить буду. Долго. Месяц. Потом заберёте. Но есть условие.
Мать вздрогнула. Впервые услышала название. Жаба. Горловая. Она не знала. Не понимала. Но слово было страшное. Как приговор. Как клеймо. Она перекрестилась. Потом подалась вперёд.
— Какое условие? — спросила она.
— Останется у меня, — он кивнул на меня. — Одна. Без вас. Не надо мне тут мешаться. Иначе не вылечу. Тут воздух другой. Травы другие. И покой. А вы будете советы давать, да и изба не велика. Только хуже сделаете.
Мать смотрела на него. Долго. Потом перекрестилась. Потом заплакала. Потом вытерла слёзы. Посмотрела на меня. В глазах — боль. Страх. И что-то ещё. Что-то, чего я не видела раньше. Решимость.
— Аглаюшка, — прошептала она. — Ты как? Сама-то как? Согласна?
Я посмотрела на неё. Потом на него. Потом снова на неё. И кивнула. Потому что знала: это — шанс. Единственный. Если я уеду сейчас — умру. По-настоящему. И тогда — конец. Тогда — ничего. Тогда — ни семьи, ни будущего, ни жизни.
— Согласна, маменька, — прошептала я. — Оставь меня. Я выживу. Я сильная.
Мать заплакала. Крепко. Навзрыд. Потом обняла меня. Прижала к себе. Долго не отпускала. Потом отстранилась. Посмотрела на ведьмака.
— Слово дай, — сказала она. — Что не обидишь. Что вылечишь. Что вернёшь.
— Слово даю, — сказал он. — Верну. Когда вылечу. Или когда сама захочет уйти.
Мать кивнула. Ещё раз обняла меня. Потом встала. Пошла к двери. На пороге обернулась.
— Как звать-то тебя? — спросила она. — Ведьмак.
— Арсений, — ответил он.
Мать кивнула. Вышла. Дверь закрылась. Я осталась одна. С ним. В чужом доме. В чужой жизни.
Арсений подошёл. Сел рядом. На лавку. Ближе, чем нужно. Так, что я почувствовала его запах. Дым. Травы. Что-то ещё. Что-то мужское. Что-то тёплое. Он посмотрел на меня. Карий глаз — тёплый. Зелёный — холодный. И оба — на меня. Белая прядка снова упала на лоб. Он не убрал. Смотрел. Долго.
— Ну, — сказал он. — Рассказывай. Кто ты такая. На самом деле.
Я вздрогнула. Внутри всё сжалось. Он знал. Он видел. Он понял. Но как? Как он мог понять? Я же молчала. Я же не говорила. Я же...
— Не бойся, — сказал он. — Я не выдам. Я ведьмак. Я много чего вижу. И много чего знаю. Ты — не Аглая. Ты — двоедушница. Я это вижу. По глазам. По голосу. По тому, как ты смотришь. Аглая была бы испугана. А ты — нет. Ты — спокойная. Как будто ты уже всё видела. Как будто ты уже всё знаешь. Так кто ты?
Я молчала. Долго. Смотрела на него. На его разные глаза. На белую прядку. На смуглое лицо. И думала: «Врать? Или правду? Если правду — он подумает, что я сумасшедшая. Если врать — он всё равно узнает. Рано или поздно. Он ведьмак.