Страница 35 из 53
Аглая смотрела на его суровый профиль, сглотнула подступивший к горлу ком, вздохнула и покорно пошла к сундукам.
К полудню горница была похожа на перевалочный склад. Два холщовых мешка раздули бока. В одном — припасы: караваи, завёрнутые каждый в отдельный плат, чтоб не крошились; глиняный кувшинчик с сотовым мёдом, туго увязанный кожей по горлышку; сахарная голова.
В другом — ведьмачьи наказы. Гребни костяные Аглая долго держала на ладони, разглядывая резьбу. Птицы на них были странные — с девичьими лицами, с тяжёлыми, точёными перьями. Ни в этой жизни купеческая дочь таких не видала, ни в той, прежней, советской, ни в одном музее. Птица глядела со скола кости круглым тёмным глазом — пристально, жутко, будто ждала своего часа. Ленты — гладкие, прохладные — свернула тугими кольцами. Отрез синего атласа лёг на самое дно. Зелёные стеклянные бутыли, переложенные сухой травой, устроились сбоку. Травы — полынь, зверобой, крапиву — она увязала в отдельные пучки, чтоб не перепутать в спешке. Чабрец занял особый, маленький кисет.
Узелок с лентами и гребнями она пристроила на самый верх, под завязку мешка. Чтобы руку протянуть — и сразу вынуть, если встретит Её. Хозяйку.
Умом она ещё бунтовала, но та её часть, что звалась Таисьей — старой умной женщиной, — знала: Арсений прав. Ведьмак зря слова не тратит. Он здешний кот, он этот лес насквозь видит, он дольше ждал и больше терял. Ему верить надо, как себе.
Тут из запечного кутка послышался судорожный, испуганный вздох.
Занавеска дрогнула, и в горницу, кутаясь в пуховый платок, высунулась маменька. Лицо её было бледным, как невыпеченное тесто, а глаза испуганно бегали, стараясь не задерживаться на Арсении. Всё то время, пока ведьмак возился по избе, она сиднем сидела в углу, едва дыша от страха. Для неё этот двуглазый, молчаливый пришлец был хуже лесного зверя — нечисть, колдун, с которым дочка почему-то зналась без боязни.
— Не пущу! — маменька всплеснула руками, и голос её сорвался на плаксивый бабий визг. — Аглаюшка, свет мой, куда ж ты за ним пойдёшь? В саму темень, в погибель! Он же тебя волкам скормит али чуди подземельной отдаст! Гляди на него — у него ж один глаз мёртвый, лешачий! Родненькая моя, батюшка твой, может, уже упокойную песню поёт, а ты и себя погубить хочешь ради этой чертовщины? Не пущу, костьми лягу, а из дома не выйдешь!
Она рванулась к Аглае, вцепилась мёртвой хваткой в холщовый рукав её рубахи, мелко-мелко крестясь свободной рукой на пустой угол.
Арсений не шелохнулся. Он лишь медленно перевёл свой болотный, жуткий глаз на купеческую вдову, и та осеклась, прикусив язык. В избе похолодало.
— Матушка, — тихо, но твёрдо сказала Аглая, аккуратно разжимая её сведённые судорогой пальцы. В этот момент в ней говорила не испуганная девка, а взрослая, повидавшая виды Таисья. — Перестаньте выть. Батюшка жив, сердце моё это чует. Но если мы здесь останемся, его тайга сожрёт. И казаков сожрёт. Сами они из этих гор не выберутся.
— Да как же… с ним-то? С ведьмаком-то? — зашептала маменька, пятясь к печи и со страхом глядя на Арсения.
Арсений наконец шагнул вперёд. Тяжёлые сапоги глухо стукнули по половицам. Он не стал кланяться, но голос его прозвучал неожиданно мягко, с глубоким, утробным уважением:
— Справная вы женщина, Елена свет Дмитриевна. О дочери печётесь, то свято. Только зря вы меня в лиходеи пишите. Был бы я ей враг — давно бы урал её прибрал, ещё на тракте. Я её не губить веду — я её оберегать стану. Дорогу к батюшке вашему знаю только я. А Аглая… она мне там нужна. Без её глаза, без её сердца живого я Хозяйку не пройму. Мы вдвоём пойдём, матушка. И вдвоём вернёмся, батюшку под руки приведя. Так надо. Лучше так будет. Поверьте.
Маменька переводила взгляд с Арсения — сурового, нездешнего, но говорящего дело — на Аглаю, в чьих глазах горела упрямая, не девичья сила. Она шмыгнула носом, утёрла концом платка набежавшую слезу. Страх перед тайгой и колдовством ещё бился в её груди, но материнское чутьё подсказало: дочку теперь не удержать, она переродилась, стала другой. И ведьмак этот — её единственная защита.
— Господи… Спаси и помилуй, — выдохнула маменька, оседая на лавку. — Идите уж… Идолы проклятые. Живыми только вернитесь.
Вдруг из-за печного выступа, где пахло сухим навозом и старой золой, донеслось шуршание. Аглая замерла.
Из тёмной щели высунулся крошечный, с кулачок, нос. Мохнатый, с седой соломенной бородой. Домовой долго водил бусинками-глазами по мешкам, по узелку, потом воззрился на девку. Заговорил тихо, шелестяще, словно сухая листва в водосточной трубе:
— Ленты… гребни… мёд… К Самой собрались, горемычные. Ох, девка, ох, ведьмак… Знаете, за какой край дёргаете. А может, и не знаете. Но ладно делаете. Правильно. Она — царица под землёй, над землёй — хозяйка. К ней с поклоном надо, с лаской. Не с ружьём-самопалом, не с кайлом железным. С лентами. С уважением… Тогда, глядишь, выслушает. Глядишь, отпустит. Глядишь, не заберёт в камень.
Существо вздохнуло, шмыгнуло носом:
— А может, и заберёт… Но по-доброму. Не в смерть лютую, не в тлен гнилой. В память заберёт. В сказку. В вечность каменную… Ох, ведаете, что творите. Ладно, ладно…
Шорох стих. Домовой ушёл в подпечье, словно сок сквозь землю просочился. Аглая постояла, глядя на пустой угол, перекрестилась по старой привычке этого тела, затянула узел на мешке и шагнула к выходу.
Ведьмак перевёл свой тяжёлый взгляд на матушку и вдруг глухо произнёс:
— Вот что, Елена Дмитриевна. Коли почуешь неладное, али тень какая у забора мелькнёт, али в лесу за калиткой заухает не по-птичьи — не сиди здесь. Хватай платок да беги в мою избу. Дверь там не запирается, а на пороге черта резана. В саму избу ни одна тварь лесная, ни один чужак без спросу не войдёт, ослепнет на пороге. Там сиди и жди нас. Сбережёт тебя мой дом.
Маменька испуганно кивнула, ещё плотнее закопавшись в шаль, но в глазах её мелькнула слабая благодарность. Напоследок она мелко закрестила их спины.
— Пора, Аглаюшка.
Они вышли за калитку. Тайга обступила их сразу. Молчаливая, бездонная, сырая стена вековых лиственниц и кедров. Она не радовалась пришельцам и не грозила им — она просто ждала. Знала, глухая: рано или поздно все приходят сюда. И эти, и те, кто был до них, и те, кто придёт после.
Аглая покрепче перехватила лямку мешка и пошла след в след за ведьмаком. Мешок давил на плечи тяжестью ржаного хлеба и шёлковых лент.