Страница 34 из 53
Глава 14. Сборы.
Аглая проснулась не от грохота, не от стука — от тишины, которая вдруг стала подвижной.
По избе ходили. Мягко, беззвучно, со ступни на пятку — так ступают те, кто веками учился не тревожить чужого сна и чужого лиха. Она приоткрыла веки. В оконце цедился ранний, сизый свет — еще не рассвет, а лишь сырое предвестие дня. Пахло сухой полынью, печным нагаром и чем-то обжитым, тёплым, ржаным.
Арсений стоял у чела печи спиной к ней. Большие, узловатые руки двигались споро, уверенно: мазнули холстиной, звякнули ремешком, уложили, увязали. На мгновение он замер, уставившись в туманное стекло, точно высматривал кого-то в глухой предрассветной хмари. Долго стоял. Потом шумно выдохнул сквозь зубы и снова принялся за дело.
Аглая села на лавке, потягиваясь. Тело отозвалось лёгкостью — чуткое, живое, послушное. За эти недели оно окончательно сладилось с её волей, обросло её собственной плотью. Настоящее. Её. Она больше не чувствовала себя воровкой, угнездившейся в чужой колыбели. Та, прежняя девочка — купеческая дочка Аглая, испустившая дух на тракте между Нижним Новгородом и Карагайской, — ушла. Истаяла без боли, как мартовский снег.
А она — Таисья, геолог, старуха, закрывшая глаза в хрущёвке на окраине Свердловска с облезлым котом на груди и гипсовым резным цветком на подоконнике, — осталась. Жила. Дышала полной грудью. Училась заново всему: шагать по зыбкой таёжной гати, говорить округлыми здешними словами, чувствовать. Бояться. Ждать.
Граница между Таисьей и Аглаей размылась, заросла травой. Может, души и вовсе не имеют имён, а имя — лишь одёжка, которую сбрасывают на пороге? Внутри-то у всех одно: пригоршня света, охапка тьмы да узелок памяти.
— Чего ни свет ни заря колобродишь? — спросила она, и голос прозвучал по-утреннему сипло, треснуто.
Арсений обернулся. Два его глаза — тёплый, как гречишный мёд, карий и ледяной, болотный зелёный — уставились на неё разом. Белая прядка упала на лоб. Губы тронула привычная кривая улыбка, но взгляд остался непривычно долгим, вкрадчивым. Так смотрят в последний раз. Словно запоминал — изгиб брови, складку у губ, тяжесть сонных кос.
— Собираюсь. И тебе велю. Вставай, ополоснись. Разговор есть.
Аглая поднялась. Вода в кадке у порога за ночь подёрнулась ледяной иглой. Она зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо — обожгло так, что дух заняло, зато остатки сна как рукой сняло. Вытерлась суровым холщовым рушником, царапавшим щеки.
Когда села к столу, Арсений уже пододвинул к ней исходящую паром кружку с заваренным брусничником и толстый, в ладонь шириной, ломоть хлеба. Сам сел супротив, подпёр кулаком обветренный подбородок.
— Сегодня выходим. На самом рассвете, как туман приляжет. Пойдём по следу твоего батюшки и казаков. След старый, дождём прибитый, но держится пока. Замедлим — тайга слижет, вовек не сыщем.
Аглая молча кивнула, сделала глоток. Горько, вяжуще, но горячо. К этой таёжной горечи она тоже успела привыкнуть.
— Что в мешок класть?
Арсений поднялся, зашагал по горнице, закладывая пальцы за пояс. Заговорил ровно, суховато, будто рекрутский список зачитывал. Будто не в гиблое место шёл, а на торг за холстами.
— Караваев ржаных — три штуки. Те, что вчерашней выпечки, из печи. Остыли, но не зачерствели. Завернёшь в чистую ветошь, чтоб дух не теряли и плесенью в сырости не пошли. Хлеб — он всему делу скрепа. Без него на урале смерть.
— Три каравая, — послушно, как эхо, повторила Аглая. Так лучше укладывалось в уме.
— Из сластей — горшок мёду. Того, что в сотах, сухого. Жидкий в сутолоке вытечет, порче место будет, а сотовый сдюжит. Сахару голову одну отколи. Малую. Сахар — то для твоей крови, когда ноги держать перестанут. Будешь осколки грызть, силу возвращать.
— Мёд, сахар… — считала Аглая.
— Гребней костяных возьми два. Из шкатулки под божницей. Посмотрел, резные, с птицами-сиринами? Простые деревянные не тронь, именно эти бери.
Аглая занесла руку с кружкой и замерла. На лоб набежала сердитая складка. Она уставилась на ведьмака, силясь понять, не шутит ли он.
— Гребни? Костяные? Арсений, ты в своём уме? Мы в тайгу идём или на выданье? Мне там перед косолапым причёсываться, что ли?
— Слушай и не перебивай, — строго оборвал он. — Лент атласных приготовь пять штук. Красную, синюю, зелёную, жёлтую… И белую обязательно.
— Лент… — Аглая только головой качнула.
— Ткани отрез, что в сундуке на дне лежит, — продолжал Арсений, не слушая её удивления. — Атлас синий. Не жалей, отмерь ровно два аршина. Ни больше, ни меньше.
— Два аршина атласа. Дальше что? Сапоги сафьяновые?
— Воды чистой в баклагу налей. И две сулеи стеклянные, зелёного стекла, из чулана принеси. Вымой до скрипа, высуши и в тряпицы замотай, чтоб в пути не кокнулись. Они пустые нужны. Не для воды они. После узнаешь.
— Пустые бутылки…
— Из травников снимай пучки, что у печного столба сохнут: полынь-матушку, зверобой, крапиву жгучую. И чабрецу, чабрецу побольше прихвати, что на загнетке лежит. Весь забирай. Чабрец — он для Неё. Она его пуще иных трав чует, с него, глядишь, и подобреет.
Арсений замолчал, уставившись на свои сапоги. Аглая сидела ни жива ни мертва, а потом глухо стукнула кружкой о стол и поднялась во весь рост:
— Арсений! Ты ничего не перепутал? Мы к горам идём, к Хозяйке! Там чудь подземная, там русалки в волоках воют, там кости людские вместо вешек! А ты мне — ленты, тряпки, гребешки! Мы на ярмарку собрались? Или мне под венец там идти? Может, ещё румян взять да зеркальце, чтоб перед смертью губы подкрасить?
Ведьмак хмыкнул,
—зеркальце возьми, но в глазах его не было веселья. Он повернулся к окну, за которым стеной стоял тёмный, сонный бор.
— Поверь, Аглаюшка… Лучше бы мы на свадьбу шли. На весёлую, с бубнами да хмельным мёдом. Куда угодно, только не туда, куда тропа ложится.
Он обернулся, и оба его глаза — и живой, и мёртвый — смотрели теперь с одинаковой, леденящей душу серьёзностью.
— Раз идём — бери, что велено. И соль не забудь, и нож подсаадашный, и верёвки саженей пять, пеньковой, крепкой. Это ты и без меня знаешь. А про гребни… Не пытай. На месте поймёшь. Или не поймёшь вовсе, если не повезёт. Это не для нас припас. Для нечести. Она разная ведь… баба. Хоть и каменная и водяная а баба. Красу любит. Подношения уважает. Когда к ней не с кайлом лезут, не с пищалью да корыстью, а с поклоном. С чистым сердцем, с лентами да мёдом. Тогда, может, выслушает. Может, мимо ушей чудской призыв пустит. Может, отпустит живыми… А не сгинем в крепях.