Страница 24 из 53
Глава 9.Чудь белоглазая.
Они шли долго, теряя счет часам.
Тайга обступила их глухой, непроходимой стеной. Огромные сосны в два обхвата закрывали небо своими кронами, погружая подлесок в вечный, сырой полумрак. Старая, потрескавшаяся кора деревьев напоминала чешую гигантских ящеров. Воздух здесь был тяжелым, застойным — пахло вековым мхом, прелью и сырой землей, которая никогда не видела солнечного тепла.
Под ногами пружинил глубокий, влажный мох. Ноги то и дело утопали в нем по лодыжку, вязли в скрытых болотцах. Люди смертельно устали, но одержимость вожака гнала их вперед, сквозь бурелом и колючие заросли.
Ветров шагал первым, ломая ветки грудью. Глаза его по-прежнему лихорадочно блестели. Ему казалось, что под землей, под этим мягким мхом, уже звенят тяжелые золотые самородки. Васька шел чуть позади, превозмогая боль в раненом плече. Казак то и дело хватался за рукоять сабли, дико озираясь на каждый шорох дикой чащобы. В его измученной голове посреди этого таежного ада почему-то упрямо всплывало лицо Аглаи — бледное, гордое, с загадочными темными глазами. Он шел вперед, чтобы вернуться к ней победителем. За ними безмолвно, как покорное стадо на заклание, тащились уцелевшие казаки с ружьями и топорами наперевес.
К глубоким сумеркам отряд наконец вышел к крошечному, кристально чистому лесному ручью. Вода в нем была ледяной, живой и прозрачной. Здесь, на крошечном пятачке среди вековых сосен, израненные и измученные люди решили сделать свою первую ночную стоянку в диком лесу.
Сил идти дальше ни у кого не осталось. Из одиннадцати уцелевших после крушения мужчин половина едва держалась на ногах. Мужики молча повалились на мох, разбитыми руками кое-как развели костер и наспех вскипятили воду. Никто не пел, вино больше не радовало — тайга давила со всех сторон стопудовой тяжестью. Вскоре усталость взяла свое. Один за другим казаки провалились в тяжелый, беспробудный сон. Даже часовых выставить не смогли — спали все как убитые, измотанные до предела.
Полночь накрыла лагерь глухим, непроглядным саваном. Костер почти прогорел, превратившись в кучу тусклых, багровых углей, которые едва разгоняли обступившую их тьму. Только Васька метался в тяжелом, жарком бреду, то открывая, то закрывая глаза, не в силах вынырнуть из лихорадочного забытья. Вокруг стояла мертвая, звенящая тишина. Ни шороха листа, ни треска сучка, словно весь живой мир вымер в радиусе версты.
В самый глухой час ночи над ручьем пополз туман. Он не был похож на обычную речную сырость — этот туман поднимался от земли ленивыми, плотными клубами, дышал жемчужным сиянием и пах цветущими ночными травами, медом и застывшим серебром.
Угрюмый кузнец Степан открыл глаза от того, что в лицо пахнуло странным, манящим теплом. Сон как рукой сняло. Он приподнялся на локтях, потирая шею, и увидел, что бывалый охотник-промысловик Митяй тоже не спит — сидит на корточках у затухающего костра, вглядываясь в белесую дымку, которая мягко подступала к лагерю.
— Слышь, Митяй… — шепотом позвал кузнец, поднимаясь на ноги. — Чуешь, чем несет? Будто пасека дедова зацвела. Да и светло как-то в тумане-то этом.
— Сам гляжу и дивлюсь, Степа, — охотник поднялся следом, но винтовку брать не стал — зачем она у самого лагеря? — Не бывает в тайге такого тумана. Пошли-ка глянем из интереса, что там за марево. Сдается мне, ручей это испаряется как-то чудно.
Мужики, ведомые простым человеческим любопытством, тихо, чтобы не разбудить уставших товарищей, шагнули прочь от костра. Они углубились в туманную завесу всего на десяток шагов, как вдруг пелена перед ними расступилась.
Там, среди вековых, утопающих в молочном мареве сосен, стояли девушки. Они были невероятной, неземной красоты. Тонкие, статные, в струящихся белых платьях, которые казались сотканными из лунного света. Их длинные, распущенные волосы отливали чистым, ослепительным золотом и мягко светились в темноте, спускаясь до самых пят. Девушки тихо, хрустально рассмеялись, завидев вышедших из чащи мужиков. Но этот смех почему-то не ласкал слух, а продирал до костей зловещим, неестественным эхом.
— Ох ты ж… — Степан замер, вылупив глаза. — Митяй, да откуда ж тут девки-то? Красивые какие, светловолосые… Неужто с какого прииска или поселенки?
— Да бог их знает, — промысловик, напрочь позабыв об осторожности, завороженно улыбнулся. — Погоди, Степа, гляди — манят нас. Пошли за ними, спросим хоть, чьих будут. Не бросать же девчонок ночью в глухомани.
Красавицы плавно повернулись и пошли вглубь чащи, ласково оглядываясь и протягивая к мужчинам тонкие, полупрозрачные руки. Кузнец и охотник, подстегиваемые интересом и внезапным азартом, ходко двинулись следом. Они шагали за белыми платьями и сияющими локонами, углубившись так далеко, что за спинами полностью исчезли отсветы угасающего костра.
Туман вокруг них вдруг стал ледяным. Воздух сделался таким густым, что дышать стало трудно. Из этой бледной дымки начали доноситься странные звуки — глухое, утробное чавканье земли и шорохи, будто сотни насекомых одновременно скреблись под корой сосен. Но мужики, ослепленные сиянием впереди, упрямо шли на туман.
Наконец красавицы вывели их к подножию мрачной, крутой скалы. Там, между узловатых корней огромной древней сосны, зияла узкая, сочащаяся влагой расщелина, из которой лился мягкий золотистый свет. Девушки одна за другой легко скользнули внутрь темного зева. Кузнец и охотник, поддавшись любопытству, без раздумий шагнули за ними, протискиваясь в прохладную глубину подземелья.
Они прошли несколько десятков шагов по каменному коридору. Стены здесь были липкими, покрытыми странной серой слизью, а под ногами хрустели мелкие белые кости — не то птичьи, не то чьи-то еще. Вдруг позади раздался тяжелый, утробный гул, от которого заложило уши. Мужики резко обернулись. Вход в пещеру прямо у них на глазах начал стремительно затягиваться — огромные каменные глыбы сдвигались сами собой, точно челюсти гигантского чудовища, намертво запечатывая выход. Земляной провал сомкнулся с глухим, окончательным щелчком. Наглухо. Стопроцентный капкан.