Страница 21 из 53
Я обернулась и посмотрела на Арсения. Парень стоял у стола, скрестив руки на груди. Его разноцветные глаза сузились, превративсь в две опасные щелки. На бледном лице резко выделилась белая прядь волос. С загнетки послышалось тихое, тревожное шуршание — домовой высунул нос, сердито почесал бороду, сочувствующе глядя на нас.
— Значит, Васька… — негромко процедил ведьмак. — Сын сотника. Горячий парень, саблей махать мастак, да ума там на грош. Илья Петрович подстраховаться решил, станичную верхушку к своему золотому походу намертво привязать.
— Арсений, мне надо ехать, — твердо сказала я, хотя внутри всё сжалось от страха перед отцом. — Мама права. Если я не явлюсь, станица сюда с вилами придет. Они тебя погубят. И маму с Настенькой, Поленькой и Митенькой не пожалеют. Я просто покажусь отцу, увижу этого Ваську, и пускай они катятся в свою тайгу за золотом.
Ведьмак долго молчал, вглядываясь в мое лицо. Наконец он глухо обронил:
— Твоя правда, Аглая. Силой тебя здесь держать — только беду на твой дом навлекать. Твой дар еще слаб, но оберег утренний ты ладить научилась, талисман «Дом» на шее висит. Главное помни: в станице силу свою не показывай. Будь тихой, больной девкой, какой тебя все считают. Глаза в пол, со старшими не спорь. Встретишь отца, вытерпишь знакомство с Васькой, а как они на лодках отчалят — я сам за тобой в Карагайскую приду. Обучение мы не бросим. Поняла?
— Поняла, — я кивнула, чувствуя, как на шее сквозь ткань рубахи приятно греет серый камень с дырочкой.
Арсений подошел ближе, протянул руку и на секунду коснулся моих волос. Пальцы у него были сухие, горячие, пахнущие полынью.
— Береги себя, Таисья Петровна. Не растеряй то, что вчера на поляне нашла.
Прощание вышло коротким. Мы вывели маму под руки во двор, где у плетня переминалась с ноги на ногу тощая лошаденка, запряженная в телегу. Угрюмый ямщик, дремавший на козлах, даже головы не повел. Мы уселись на сологу. Телега тронулась, заскрипела, и я обернулась. Арсений стоял на крыльце, не шевелясь, окутанный остатками лесного тумана, и смотрел нам вслед, пока деревья полностью не скрыли его из виду.
Дорога назад казалась нескончаемой. Лес давил на нас своей молчаливой, дремучей стеной, но теперь я не боялась его, как прежде. В груди мерно, надежно бился теплый уголек давешней магии.
К полудню телега наконец выехала на окраину Карагайской станицы. Здесь всё еще царило предпоходное безумие. Пыль стояла столбом. У реки шипели, конопатя лодки дегтем, казаки. Наш новый дом встретил нас шумом и топотом. Едва мы с матерью вошли в горницу, навстречу нам вышагнул отец. Шапка на затылке, рубаха расхристана, в глазах — хмельной, безумный задор.
— Привезла! — рявкнул он, завидев меня, и лицо его расплылось в довольной ухмылке. — Ну ладно, ладно! Проходи, Аглашка, садись к столу. Вовремя успели! Знакомься давай. Василий, сын сотника! Со мной в тайгу уезжает, первое мое плечо в походе, парень отчаянный! Пущай перед дорогой посмотрит, какая у меня старшая красавица. Семьями знаться надо!
За столом, развалившись на широкой лавке, сидел молодой казак. Одет он был с иголочки: синий чекмень, серебряные газыри на груди, на поясе — дорогая сабля в ножнах, украшенных чернью. Из-под лихо заломленной папахи выбивался смоляной чуб, а аккуратные черные усы были заносчиво подкручены вверх. Васька был хорош собой — статный, чернобровый, с хищным казачьим прищуром. Но в его взгляде, которым он с ходу смерил меня от сапожек до макушки, читалась сытая, уверенная в себе гордыня.
— Здорово живешь, Аглая Ильинична, — лениво протянул он, не поднимаясь с места, лишь небрежно прикоснулся пальцами к козырьку. — Наслышан, наслышан про твою хворь купеческую. А отец твой говорил — красавица. Не соврал Илья Петрович, ладная девка. Будет по кому в тайге скучать.
Я молча опустила глаза, как учил Арсений, поклонилась невысоко, чинно:
— Здравствуй, Василий Петрович.
Отец громко хлопнул Ваську по плечу, отчего тот даже поморщился, и раскатисто захохотал:
— Я ж говорил! Моя кровь, нижегородская! Обернемся с золотишком, тогда обо всем и потолкуем! А пока — запоминайте друг друга! Садись к столу, дочка, обем это дело перед дальней дорогой!
Васька лениво усмехнулся, поглаживая рукоять сабли и не сводя с меня наглого взгляда. Я стояла перед ними, покорно сложив руки на фартуке, а сама крепко, сквозь ткань, сжимала в кармане утренний оберег. Пусть уезжают. Пусть забирают отца, пусть ищут свое проклятое золото. Я вытерплю это знакомство, вытерплю их хмельные речи. Главное — выстоять до рассвета, пока их смоленые лодки не отчалят от карагайского берега.