Страница 20 из 53
Вечером Ветров вернулся в избу. Он был изрядно пьян, но крепок на ногах. Лицо горело румянцем, из-под насупленных бровей по-прежнему полыхали безумные искры. Елена Дмитриевна сидела у нетопленой печи, безучастно глядя в окно на пустеющую улицу.
— Завтра чуть свет запрягай телегу, — шумно выдыхая перегар, приказал он с порога. — Поедешь за Аглаей. Хватит ей у этого лесного бирюка отсиживаться. Привези ее в станицу. Перед моим отъездом надо дело справить — познакомить её с Васькой, сыном сотника. Пусть парень посмотрит, какая у меня старшая красавица. Васька-то со мной в тайгу уезжает, плечо к плечу идти будем, так что пускай перед дорогой девку увидит. Семьями знаться надо. Договорился я с сотником.
Елена Дмитриевна вздрогнула, точно от удара хлыстом. Она медленно повернула голову к мужу, в упор глядя на его тяжело дышащую фигуру:
— Илья… Побойся Бога. Какое знакомство? Девочка едва дышит, она у ведьмака этого лечится, из ума выжил. Она слаба телом, она не поедет! Воли ее на то нет, оставь ты её в покое хотя бы пока в поход не сходишь!
— Она моя дочь! — наотмашь отрезал Ветров, грохнув кулаком по кухонному столу так, что зазвенели плошки. — И сделает так, как я велю! Сказано — привезти для знакомства, значит, привезешь! У меня хозяин кто в доме, моя воля — закон. Поняла меня, мать?
— А если не поедет? — голос Елены Дмитриевны сорвался на глухой, отчаянный шепот. — Если наотрез откажется, если скажет, что не ее это? Что тогда делать будешь? Силой свяжешь?
Ветров вдруг подошел ближе, и его лицо перекосила злая, трезвеющая гримаса:
— Тогда нам всем тут петля, Эля. Станичники — народ темный, скорый на расправу. Ежели они пронюхают, что моя старшая дочь у ведьмака в лесу безвылазно живет, они нас в три дня со свету сживут. Скажут — нечисть в дом пригрели, грех на станицу накликали. Избу подожгут, и ведьмака твоего, и Аглаю, и нас с малыми по ветру пустят! Понимаешь ты головой своей бабьей?!
Елена Дмитриевна долго смотрела в его налитые кровью глаза. Силы оставили ее. Она медленно опустила голову, кусая губы, чтобы не закричать от бессилия.
— Поняла… — тихо, едва слышно прошелестела она. — Завтра поеду. Привезу ее. Сделаю, как велишь.
Илья довольно крякнул, посчитав разговор оконченным, и завалился на лавку, прямо в сапогах. А его жена медленно поднялась и пошла в дальний угол избы, где на сундуках спали дети. Она опустилась перед ними на колени, обняла всех троих разом — крепко, отчаянно, как обнимают на краю пропасти. Обняла тех, кого уже мысленно теряла в этой проклятой уральской глуши, и принялась беззвучно молиться, прося у неба чуда.
Утром телега, нанятая у местного ямщика, резала колесами густой дорожный туман. Елена Дмитриевна сидела на соломе, кутаясь в теплый платок. Лошадь лениво трусила в сторону дремучего леса. Кругом стояла глухая, зловещая тишина, нарушаемая лишь скрипом тележных осей. Женщина смотрела на вековые сосны, вздымавшиеся по обочинам, и горькие слезы сами текли по ее бледным щекам.
Она вспоминала Нижний. Вспомнила, какой Аглая была маленькой, как беззаботно бегала по их цветущему яблоневому саду, как звонко смеялась, прячась за широкими подолами маменькиных юбок. Малышкой она часто шептала:«Маменька, я никогда от тебя не уйду, буду с тобой вековать…»Елена тогда лишь ласково гладила ее по волосам:«Вырастешь — передумаешь, глупышка». И вот теперь — выросла. Лесной ведьмак, Васька, с которым отец перед самым отъездом познакомить хочет, темная станица и безумный муж, готовый сжечь собственное дитя ради призрачного золота. Елена Дмитриевна плакала тихо, уткнувшись в рукав, чтобы не смущать угрюмого ямщика. Нужно было держаться. Ради дитей. Ради спасения их семьи.
В это же самое время в лесной избе царил покой.
Я сидела на лавке возле жарко натопленной печи, подставив озябшие пальцы к огню. Серебряная нить внутри меня больше не жгла, превратившись в ровное, защитное тепло. Арсений расположился у окна. Он молча перебирал сухие коренья и наговаривал что-то на мелкие речные голыши — продолжал мое обучение, не давая спуску. Мы оба молчали, слушая, как потрескивают поленья в топке. На душе было тихо и странно. Я думала о будущем, о своем даре, о том, что ждет меня дальше в этих бескрайних лесах.
— Ну что, Таисья Петровна, — нарушил молчание Арсений, и на дне его разноцветных глаз зажглись опасные огоньки. — Раз ты готова, тогда присядь пока. Книгу поштудируем. Настоящее учение только начинается.
Договорить он не успел. Внезапный, оглушительный стук в тяжелую дубовую дверь заставил меня подпрыгнуть на месте. Стучали громко, быстро, с запредельным, живым отчаянием. Словно за порогом гналась сама смерть.
Арсений мгновенно подобрался. Его рука сама скользнула к ножу на поясе. Парень стремительно подошел к двери и резко дернул засов на себя.
На пороге, тяжело дыша и цепляясь побелевшими пальцами за косяк, стояла моя мать, Елена Дмитриевна. Ее темный дорожный платок сбился набок, а глаза, полные слез и безумной надежды, уставились на меня.
— Мама? — сорвалось с моих губ, и сердце оборвалось куда-то вниз.
— Аглая… Доченька… Беда у нас! Отец за тобой послал! — вскрикнула она, бледнея на глазах. Ноги ее подкосились, и она без чувств осела бы на грязный пол, если бы Арсений не успел подхватить ее под мышки своими сильными руками.
Парень легко, точно холщовый мешок, перенес мою мать на лавку у печи. Стянул с ее головы мокрый от тумана платок и обернулся ко мне.
— Аглая, отвар воды из кувшина налей, — скомандовал он коротко. — И оберег свой из кармана достань. Сожми в ладони. Не выпускай.
Пока я дрожащими руками наливала отвар, Арсений достал из-за пазухи крошечный пузырек с резким, пахнущим дегтем и мятой наваром. Капнул три капли маме на губы, растер каплю на ее висках. Елена Дмитриевна глубоко, судорожно вздохнула, ресницы ее дрогнули, и она открыла затуманенные глаза.
— Доченька… — прошептала она, цепляясь за мою руку. — Отец… Илья совсем умом повредился на своем золоте. Лодки снарядил, одиннадцать казаков с ним идут. И Васька, сын сотника, среди них. Отец упрямый, кричит. Велел тебя в станицу привезти, с Васькой этим познакомить перед их уходом в тайгу. Чтобы семьи, говорит, знались, Васька-то с ним уезжает, плечо к плечу идти будут! Я твердила, что ты больна, что у знахаря… А он в крик. Говорит, ежели станичники проведают, что ты у ведьмака живешь, — сожгут и его, и тебя, и нас с малыми по ветру пустят… Привези, говорит, и всё тут. Они ведь завтра на рассвете отчаливают!