Страница 75 из 77
— Чтобы крови не лилось у отчего порога, чтоб да кривде не жилось, он молился Богу. Так молился тот казак за землю родную, чтоб ни горе, ни беда её не коснулись…
тут я зделал Вове знак, его руки замерли в воздухе. Я в полной тишине пропел:
— На горе стоял казак, он Богу молился. За свободу, за народ низко поклонился…
Когда закончил снова все вместе, под барабаны, грянули:
— Ойся ты ойся…
Тишина после песенного шквала наступила мгновенно, она казалась осязаемой, густой. Первым встряхнулся колесник. Он подбежал к Вове, обнял его за плечи — благо Вова сидел на полу, иначе бы лейтенант не дотянулся.
— Спасибо, братишка, порадовал! — воскликнул он и повернулся к нам. Товарищи! — повторил Колесник. — Вы настоящие артисты.
— Таки и пели мы для настоящего героя, — тут же ввернул свои пять копеек дядя Ёся.
— Да какой из меня герой? — смутился порученец генерала Белова. — Я самый обычный, такой, как все, — скромно сказал он, а я подумал: «Умеет же дядя Ёся похвалить»…
— Генерал Белов еще просил передать, что когда возьмем Берлин, вы первый концерт в нашем корпусе дадите.
Колесник отошел от Вовы, пожал руки мне и Иосифу Самуиловичу, попрощался с женщинами и сказал:
— Тну все, пожелайте мне удачи.
— Вы куда сейчас? — спросиллейтенанта.
— Мне на Красную площадь надо. В музей, — ответил Колесник. — Я к вам к первым заехал. А у меня еще в машине ящик с сувенирами остался, надо в музей передать.
— Позвольте обоснованно проявить любопытство, — брови Иосифа Самуиловича взлетели вверх, голова чуть склонилась к правому плечу, — какие сувениры будут иметь счастье отправиться в музэй?
Он сказал слово «музей» так, что я невольно вспомнил, как в его исполнении звучит: «…ви слово рэсторан не выговариваете?» — и едва сдержал смех.
— Какие? — Колесник передернуло. — Да страшненькие, честно сказать. Мужики с птичьими головами и с собачьими головами. Еще целый ящик черных губастых морд, вырезанных из дерева. Ну и там же какие-то глиняные болванчики. Думал, поколочу их. Довезу одни черепки. А им хоть бы что — коробка на бок пала, они в кузов выкатились и потом на кочках когда машину подбросило — чуть на мине не подорвались, чудом объехал… Так потом полез в кузов, проверить, представляете, ни одна не разбилась. Вот это я понимаю — глина. Хату бы такой промазать!
И он, еще раз попрощавшись со всеми, вышел.
— Сегодня уже поздно, — раздумывая, произнес Иосиф Самуилович. — Поесть надо. А потом таки очень крепко подумать за репертуар. Что мы с вами будем петь на концерте?
— Ой, а где в этот раз? — тут же задала вопрос любопытная Зойка. — Куда поедем?
— В Центральный дом Красной Армии, на площади Коммуны. Но — это после нового года, первого числа, — ответил ей Иосиф Самуилович. — Наша бригада Огонек будет иметь счастье участвовать в большой концерте.
— Кстати, про новый год, — вспомнил я и быстро вышел за дверь.
Вернулся с ёлкой в руках, чем вызвал восторженный визг Зои.
— У нас праздник будет⁈ — она запрыгала и захлопала в ладоши, в этот миг став обычной, молоденькой девчонкой.
Мне показалось, с неё, будто шелуха, слетели все страшные месяцы войны: тревожное выражение пропало с лица девушки, а её ясные голубые глаза засверкали восторгом.
— И праздник будет, и елку нарядим, — дядя Ёся выдвинул в центр комнаты коробку с ёлочными украшениями. — И с подарками что-нибудь придумаем!
— И с залом для репетиций что-нибудь придумайте, — раздалось от двери ворчание Егорыча.
Он вошел в комнату, бухнул на пол крестовину для ёлки, сваренную из обрезка трубы.
— А подарки я вам заранее подарю. Ему вон, — и он кивнул в сторону Вовы. — Принимай, богатырь. Только сразу предупреждаю, чтобы с ними здесь не баловались, а то полы мне проломите. Заноси.
В комнату, волоча за собой мешок, спиной вперед, протиснулся дежурный. Мешок громыхнул через порог, гулко громыхнув железом. Вова подбежал и, взяв у него мешок одной рукой, поднял его к груди и раскрыл.
— Это мне? — восхитился он. — Все мне?
— Это вам, — ответил комендант и закричал:
— Не вздумай!!!
Но опоздал: Вова перевернул мелок, высыпав содержимое. Об пол, разбив пару половиц, грохнулись две гири, каждая на шестнадцать килограмм.
— Егорыч! Дорогой! — воскликнул я, подбежав к Василию Егоровичу. — Мы с гирями такой номер сделаем! Ты даже не представляешь, что ты нам подарил!
— Представляю, головную боль я себе подарил, — сердито ответил он и вышел.
Но тут же заглянул в комнату и прикрикнул на дежурного:
— Что встал столбом? Пост оставил, и стоишь лыбишься? — и, погрозив пальцем почему-то нам, добавил:
— А вы тут потише, а то люди с улицы заглядывают, на концерт просят пустить. Я уже замучился отвечать, что репетиция.
Женщины ушли готовить обед, Вова полировал тряпочкой гири и счастливо улыбался.
— Наш добрый мальчик получил новую игрушку, — тоже с улыбкой, заметил Иосиф Самуилович. — Теперь таки наша задача следить, чтобы он не уронил эти пудовые гири кому-нибудь на ногу.
— Дядя Ёся, по поводу гирь у меня есть мысль. Можно номер под песню сделать, — я вспомнил номер, который как-то видел по телевизору, и как бы еще не в девяностые годы.
Показывали выступление какой-то студенческой команды. Гиревики бросали гири, перекидывая их друг другу, под песню. Получалось очень мощно, очень правильно. Почему запомнил этот номер? Гиривиков было четверо, и с гирями они творили просто чудеса, но один из спортсменов был… пожиже, что ли? К концу номера он устал и что-то тихо сказав напарникам, просто вышел из общей композиции. Но со сцены не ушел. Пока остальные перебрасывали друг другу гири, этот стоял чуть в стороне и подбрасывал свою гирю невысоко, брал размах, раскачивая снаряд между расставленными на ширину плеч ногами, подкидывал до пояса и ловил другой рукой. Лицо у парня было очень усталое.
— Продолжай, ты сделал мне таки любопытство, — напомнил дядя Ёся.
— Вова будет жонглировать, а мы вот что споем, — и я напел первый куплет одной из моих любимых песен:
— То не грозное небо хмурится, не сверкают в степи клинки, это батюшки Ильи Муромца вышли биться ученики.
— Таки в этом есть что-то интересное, — кивнул дядя Ёся. — Как я правильно подозреваю, дальше песня будет становиться лучше?
— Вы правильно подозреваете, — я рассмеялся и продолжил:
— Эх, да надобно жить красиво! Эх, да надо нам жить раздольно Богатырская наша сила — сила духа и сила воли.