Страница 6 из 77
Я надел форму, сунул в карман комсомольский билет. В тумбочке еще лежали перетянутые ленточкой письма — три штуки. Два от родителей, одно от бабушки. И фотография. Семейная.
Посмотрел на фото и подумал: «Живы? Вряд ли»…
По крайней мере, у Коли Шестакова нет воспоминаний о том, что провожал свою семью в эвакуацию.
Да они бы и не успели — немцы подошли очень быстро. За два месяца, пока город переходил из рук в руки, его почти стерли с лица земли. Самые ожесточенные бои проходили именно там: Наро-Фоминск оказался на направлении главного удара фашистов.
Страшно даже представить, что пережили люди, оставшиеся там…
Доктор, завершив обход, присел у стола. Я подошел к нему.
— Держи, — он протянул мне листок с красным штампиком и синей печатью. — Потеряешь — считай, пропал. Очень долго будешь объясняться в комендатуре, — предупредил он.
— Разберемся, — ответил врачу и помахав рукой Зое, пошел на выход.
В коридоре пахло хлоркой и, почему-то, кислой капустой, из приоткрытых входных дверей тянуло табаком. Я вышел.
На крыльце, упираясь плечом на костыль, стоял раненый. Он затянулся козьей ножкой, выпустил струю дыма и тут же закашлялся.
— На все четыре? — спросил раненый, не глядя на меня.
— На все, — ответил ему.
— С богом, сынок, — пожелал он. — Постарайся выжить. А я вон, не боец уже, — попенял он, все так же не глядя на меня. — Вы идете воевать, а я тут стою, со стыда сгораю. Ты выживи, — повторил он.
— Выживу, батя, — я вдруг подумал, что на самом деле я старше этого человека, и намного: ему от силы лет сорок, сорок пять, нога ампутирована, чуть ниже колена.
Я немного постоял на крыльце, будто впитывая в себя атмосферу прифронтовой Москвы.
Накрапывает дождь.
По мокрой дороге едет «эмка».
Трамвай — старенький, круглый, идет полупустым, дребезжит.
Противотанковые ежи.
Баррикады из мешков с песком у дома напротив.
Свежий ветер ударил в лицо. Я поднял воротник и спустился с крыльца.
— Коля! — меня окликнула Зинаида Ованесовна. — Коленька, я тут адрес написала. Ты заходи, если не отправят на фронт.
Она сунула мне клочок бумаги и тут же, повернувшись к раненому бойцу, строго спросила:
— Сколько можно дымить, дядя Ваня? Каждые полчаса курить ходите!
— А что еще тут делать? Кури да кури, — мрачно отшутился фронтовик.
— А ну пошли в кровать, у вас постельный режим, а вы игнорируете! — санитарка придержала дверь, ожидая, пока он пройдет.
Я сделал шаг, другой. Плечо побаливало, голова немного кружилась, но что странно — я чувствовал себя живым. Пожалуй, впервые за долгие годы все это ощущал так остро: ветер, капли дождя, запах мокрого асфальта.
Я был по-настоящему живым, вот уж не знал, что для этого надо сначала умереть.
В моем времени — в две тысячи двадцать шестом жизнь давно стала какой-то пластиковой, что ли? Вакуумной. Безвкусной.
Летом еще куда не шло, лето проводили в в доме у кума — чтоб ему пусто было, крикнул под руку! — а зимой в городе становилось порой так тоскливо. Телевизор, кондиционер, доставка еды. Интернет практически заменил реальную жизнь — но это если не залипать в Тик-токе или в Одноклассниках. Выручает Википедия. И еще очень много хорошей документалистики в виртуальных библиотеках. Ну и книжки, да — про попаданцев. Вот уж не думал, что сам окажусь в их шкуре! Но жить теперь придется здесь.
Попаданство — это билет в один конец.