Страница 5 из 77
Коле повезло — машина, на которой его (меня?) вывезли с поля боя, явно была последней, которой удалось прорваться из окружения. Там, под Ельней, полегли почти все.
В мое время, в две тысячи двадцать шестом году, про войну читать особо не любят — типа, тяжело, нет позитива, и вообще после долгого рабочего дня и длинных пробок не то чтиво. А как жить во время войны?
Это мне предстоит узнать.
В госпитале провалялся неделю. Парень на соседней кровати — тот, с ампутированной ногой — умер. Его место осталось свободным. Медработники иногда занимали кровать — передохнуть, подремать. Точнее — санитарка, та, что постарше. Медсестричка — та вообще старалась к этому месту не подходить.
— Зинаида Ованесовна, примета плохая — после покойника спать, — предостерегала старшую товарку молоденькая девушка с косой. — На этой кровати все, кого ложили, умерли. Может, убрать ее? Несчастливая кровать.
— Причем здесь кровать? — возражала ей Зинаида Ованесовна. — Это люди несчастливые. Кому эта война понадобилась? Жили — не тужили, и вот на тебе…
— Риторический вопрос, — ответила девушка, переплетая распустившуюся косу.
Коса была в руку толщиной, явно толще моей руки. Раньше, когда читал в книгах выражения «цвета спелой пшеницы» или «глаза — как васильки в поле» — всегда смех пробирал: надо так оторваться от реальности? Но у Зойки коса была именно такой — цвета спелой пшеницы, а глаза точно как васильки — густого, синего цвета. Медсестру бы переодеть в сарафан, кокошник на голову — и в любую русскую сказку. А вот Зинаида Ованесовна вполне сошла бы за злую мачеху: жгучая брюнетка лет сорока пяти — пятидесяти, с крупной черной родинкой на щеке, с шикарным бюстом оперной дивы…
— Кормить тебя хорошо надо, — вздыхала Зинаида Ованесовна, глядя на меня. — Хорошее питание, и на ноги бы быстрее встал. А все война проклятая… Какое-тут питание, с провиантом в Москве плохо.
Она то и дело старалась сунуть мне то сухарь, то булку. Я отказывался, прекрасно понимая, что добрая женщина отрывает от себя.
— Зойку угостите, — говорил ей. — Почти прозрачная уже.
— Она свою пайку собаке скармливает, — сообщила санитарка. — Добрая душа, не может пройти мимо. Я уж и ругалась на нее, и объясняла, что при такой работе нельзя не есть, а все одно. Она на ветврача училась, а теперь вот медсестрой.
— Теть Зин! — обиженно воскликнула подошедшая в этот момент Зоя. — Ну зачем вы всем рассказываете?
— Затем, что есть надо, хотя бы половину из того, что тебе полагается. Не все животным скармливать, — резко ответила Зинаида.
В госпитале кормили неплохо, рацион для выздоравливающих был неплохой — даже кружка молока вечером. Сегодня молоко принесла Зоя.
— Коля, а вы мне ту песню еще раз споете? — она присела на край моей кровати, с опаской посмотрев на соседнюю.
— Какую? — не сразу понял ее.
— Про огонек, — девушка смутилась, покраснела. — Хотя… вам, наверное, больно петь? Хирург сказал, что завтра снимок будут делать.
«Если пленка будет, — подумал я. — В сорок первом году с рентгеном напряженка, девочка». Но песню спел. Даже не для нее — для себя, скорее. Когда к нам подошла Зинаида Ованесовна, не заметил. Просто в какой-то момент ее голос присоединился к моему:
— … где ж ты девушка милая, где ж ты мой огонек…
— И все-таки колоратурное сопрано, — я даже не успел подумать, как мысль настоящего Коли Шестакова вырвалась словами.
— Было когда-то, — ответила теми же словами, что и в первый раз, санитарка. — Пела в театре музкомедии, потом голос сорвала. Петь-то могу, но уже не на профессиональном уровне. Ладно, Зойка, пойдем перевязочный материал готовить, скоро вечерняя перевязка…
Следующее утро началось с обхода. Врач на этот раз был другой, совсем пожилой человек — лет семидесяти, не меньше. Он ощупал мою голову, посмотрел плечо и пробормотал:
— Ну что, молодцом, молодцом… Можно уже выписывать. Есть куда ночевать идти?
Вместо меня ответила Зинаида Ованесовна:
— Да уж приютим, поди, что ж мы ребенка на улице оставим что ли?
Ребенок⁈
Едва не выматерился вслух, но во-время прикусил язык — студент консерватории вряд ли вообще знал те слова, которые едва не сорвались с моих губ.
— Политрук Корзунов о тебе спрашивал, — уже уходя, вспомнил врач. — Просил передать, чтобы зашел после выписки на улицу Фрунзе, в Главное политуправление. У него для тебя что-то есть. Сказал, новое место службы, — врач окинул меня оценивающим взглядом и горестно хмыкнул:
— Ну-ну, служака… Господи, какие дети воюют… За справкой после обхода зайди.
— За какой справкой? — не понял сразу.
— За справкой о том, что ты выздоравливающий. А то первый же патруль отведет в комендатуру, — врач снова посмотрел на меня с сочувствием и добавил:
— Время военное, всех проверяют.
Он пошел дальше, останавливаясь то у одной кровати, то у другой. Ко мне подошла Зинаида Ованесовна.
— Держи вот, — санитарка протянула стопку одежды. — Постирала, заштопала, — сообщила она с таким видом, какой бывает у бабушки, зовущей внуков на пироги. — Ты заглядывай к нам, Коленька, если сразу на фронт не пошлют. И на фронте береги себя, под пули-то не подставляйся сильно, — она заплакала, закатила глаза вверх, попыталась проморгаться, но махнула рукой и пошла прочь. По ее круглому лицу катились слезы.
К моей кровати подошла Зоя. Она положила на кровать шинель — тоже вычищенную, тоже в латках.
— У нее сын на фронте, — девушка тяжело вздохнула, глядя вслед Зинаиде Ованесовне. — Она из Еревана в Москву к сыну в гости приехала, в июне. Как раз двадцать второго числа. Он одним из первых добровольцем ушел. Переживает сильно, не знает где он сейчас. Их часть в окружение попала. Она тоже хотела на фронт пойти, но ее не взяли, сказали, что здесь люди тоже нужны. А она с сыном хотела воевать, рядом, — Зоя рассказывала сумбурно, торопясь, явно сдерживая слезы.
Я отметил, что у меня будто какой-то эмоциональный ступор. Кажется, что смотрю кино про войну. Или еще не до конца поверил, что все это взаправду?
— Не переживай, сестренка, — подал голос раненый, поступивший этой ночью — он занял пустую кровать рядом с моей. — Скоро победим фашистов и победу отпразднуем! Вернутся домой бойцы.
«Отпразднуем. Через четыре года», — подумал я, но вслух ничего не сказал. Вера — пожалуй самое главное оружие советских людей. Особенно сейчас, когда немцы под Москвой и Ленинград в блокаде.