Страница 57 из 77
Юрий Нагибин до перестройки был частой причиной споров с моим тестем. Тесть не понимал, почему мне не нравятся рассказы и повести этого писателя.
— Есть в его текста какая-то скрытая мерзость, — говорил я. — Что-то подленькое.
— Ну почему ты так? Вот его «Чистые пруды», «Школьный альбом» — отличные же произведения! А «Мой первый друг, мой друг бесценный»? Что уж говорить о повести «Переулки моего детства»? Это вообще шедевр!
Да, он писал отличные сценарии, по которым сняты прекрасные фильмы: тот же «Председатель», «Виват, гардемарины», «Директор» — да много. После перестройки, когда стало можно и модно ругать Светскую власть, да и вообще все Советское, из Нагибина полилось такое дерьмо, что не вышептать — просто отборное. Тесть, прочитав «Золотую мою тещу», и потом изданные позже дневники Нагибина, долго плевался.
— Ты был прав, — говорил он. — Гнилой человек. И как он такие правильные книги смог написать?
Вспомнив об этом, я тут же вспомнил, как совсем недавно заметил Иосиф Самуилович, кстати, очень верно, что талант и носитель таланта — это не одно и то же.
В писательской и вообще в творческой среде Нагибин в будущем прославится тем, что ему набил морду Шукшин. А еще долгое время будет ходить в творческих кругах байка о том, как этот хмырь хотел соблазнить свою тещу — жену Лихачева, директора автозавода «ЗИЛ». Как ввалился к ней голый, как на глазах опешившей женщины следом в комнату влетел сам Лихачов с пистолетом в руке. Нагибин выпрыгнул в окно со второго этажа — все так же голый. А разъяренный муж стрелял ему вслед. Говорили даже, что попал таки в мягкое место, но когда спрашивали Нагибина об этом прямо, тот уходил от ответа, но машинально потирал ягодицу.
Он уже сейчас очень выгодно женат на падчерице профессора МГУ, будущего академика Валентина Асмуса. Потом женится на дочери Лихачова и очень грамотно «монетизирует» связи тестя. Третьей женой станет племянница заслуженного артиста Старковского, но — параллельно — Нагибин будет жить с Адой Паратовой, которую так же будет звать женой. Дальше — знаменитая Белла Ахмадулина, именно из-за неё он получит люлей от Шукшина. Кто стал пятой женой, я не помню. Знаю только, что последняя жена будет намного его моложе, будет его буквально боготворить, и именно она отправится с ним в солнечную Италию, на постоянное место жительство.
Подлый человек прожил насыщенную жизнь — тоже подло, но не я ему судья. После выхода фильма «Председатель», как я читал, Кирилл Орловский, с которого Нагибин списывал главного героя фильма, специально поехал в Москву из Белорусии, откуда-то из-под Могилева, чтобы, как он сам говорил, «убить сволочь, которая меня на всю страну опозорила, и не только меня, но и всю мою деревню опозорила». Нагибину тогда позвонили: «Прячься, Орловский в Москву едет». И Нагибин прятался. Как, впрочем, прятался от многих других людей, и много раз за свою жизнь.
Что-что, а шкуру свою этот хлыщ берег всегда. Думаю, что вряд ли он вообще высунет нос из автобуса во время нашей поездки.
Меня передернуло. Я прошел в задний отсек автобуса, устроился за столом и, открыв футляр, достал аккордеон. Хотелось чего-то настоящего, светлого, чистого.
— Зоя, позови сюда Вову с тамтамами, — попросил девушку. — Пока едем, песню отрепетируем.
Сияющий Вова устроился прямо на полу, Зоя села напротив, на край кровати.
— Вова, вчерашнюю песню, — я сделал проигрыш, он выслушал, прижав руку к инструменту, кивнул.
— Ну что, начали? — и я запел:
— Необъятны нашей Родины просторы, и палят «катюши» точно по врагам.
Несколько минут нам дают на сборы, и ревут снаряды тут и там!
И ревут снаряды тут и там!
Нет у нас патронов, нету автомата, арсенал у нас, так скажем, непростой.
Бригада музыкальная, весёлые ребята, и свои мы на передовой!
И свои мы на передовой!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Едем по дорогам, взрывы ближе, ближе, и в машине нашей пишем песню мы.
Эй, приятель дорогой, сыграй чуть-чуть потише песенку о доме и любви!
Песенку о доме и любви!
Снова вечер, и в затишье безмятежном соберёт уставших боевых друзей.
И споёт всем Клавдия тепло и нежно про платочек синий, что всего родней.
И споёт всем Клавдия тепло и нежно
Про платочек, что всего родней.
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
Баяны заиграют громко, песня улетает в небеса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
И звучат со сцены весело и звонко наши фронтовые голоса!
К нам подошел Иосиф Самуилович.
— Я таки что имею сказать за песню Утесова, — начал он. — Её не столько петь надо, сколько показывать. И вот что мы с вами сделаем…
Он присел рядом с Зоей и, жестикулируя, начал объяснять, как он видит новый номер. Через минуту Зоя уже заливисто хохотала, забыв о недавнем инциденте с Нагибиным.
— Дядя Ёся, это просто отлично! Думаю, людям понравится! — воскликнула она и в порыве чувств чмокнула Иосифа Самуиловича в щечку.
— Ой-вэй, — воскликнул он и вдруг покраснел. — Таки не думал, что старому еврею будет такой гешефт за простую сценку, — все-таки не удержался, съязвил дядя Ёся.
— Я не хотела вас смущать, — тут же начала оправдываться девушка. — Просто порыв, от радости.
— Зоенька, девочка моя, таки если я доживу до встречи с моими детьми, то я не отличу их поцелуи от твоих, — успокоил её настройщик.
Он вздохнул, встал, и бросив:
— Про сценку сами додумайте, — вернулся на прежнее место.
— У него дочка и сын в Бресте живут с семьями, — тихо сказала Зоя, заметив мой непонимающий взгляд. — А жена к своей сестре в Одессу поехала. В гости. Перед самой войной, в начале июня. Дядя Ёся утешал Зинаиду Ованесовну, когда та из-за Ашота плакала, и рассказал ей о своих. Зинаида Ованесовна сразу перестала плакать и сама стала утешать дядю Ёсю. А не спала, слышала. Неудобно было, но уши-то куда денешь?