Страница 35 из 77
— Нет, я таки не понимаю всех этих расчетов. Во мне росту метр пятьдесят, весу пятьдесят килограммов. Было. До войны. А посмотрите-таки на Вову? Он же напоминает гиппопотама из Московского зоопарка! Я так и сказал: вы что, таки хотите мне сказать, что паек у мартышки и гиппопотама составляет одинаковое количество граммов? Я задавал этот вопрос в институте питания, и они пошли мне навстречу. У них разработано более двадцати пяти категорий планов питания — в зависимости от конституции сложения, веса и роста. И это только не считая лечебных планов! Я как только сказал, что вырос наш Вова аж на высоту два метра восемнадцать сантиметров, а весит сто двадцать килограммов, и это еще непонятно, сколько весил он до войны… Таки мне сразу пошли навстречу. Особенно, после того, как Сева… товарищ Каганов… лично приказал.
Во всем его монологе ключевыми были слова «товарищ Каганов лично приказал», но говорить дядя Ёся любил, и мы слушали его, не перебивая.
А Вова кушал — так, что за ушами трещало.
Перемены начались с сообщения Совинформбюро. Девятого декабря, еще с вечера Корзунов заехал к нам.
— Включайте радио. Завтра будет важное сообщение, — сразу с порога огорошил нас. — И завтра готовьтесь в дорогу. В Москве у вам больше концертов не будет.
Нормально так мотивировал — мы всю ночь не могли уснуть, ждали. Десятого уже были собраны вещи и дядя Ёся провел инструктаж.
— Это таки НЗ, — сказал он, раздавая нам по мешочку высушенной хлебной закваски. — Достаточно одной горстки, чтобы получить питание на целый день, — он посмотрел на Вову и добавил, четко артикулируя:
— Берешь щепотку и кушаешь. Тебе больше нельзя, у тебя горсть — как у моей тети Софы половник. Но только когда совсем кушать нечего будет. Ты понял меня, Вова?
— Понял, — улыбнулся Вова и тут же закинул горсть высушенных дрожжей в рот.
— Ой-вэй, на кого я таки трачу слова и продукты? — покачал седой головой старый еврей и забрал у Вовы мешочек с сушеной закваской. — Захочешь поесть — иди ко мне. Я тебя накормлю. Если жив буду.
— Ага! — улыбнулся Вова. — Будешь жив, дядя Ёся. Как же иначе я без еды?
Я заржал — самым натуральным образом, как лошадь. Нормально дядя Ёся себе телохранителя обеспечил!
А в восемь утра заговорило радио. Торжественный, ликующий голос Левитана разорвал тишину комнате.
— Внимание, внимание! Говорит Москва! Последний час! Провал немецкого плана окружения и взятия Москвы! Шестнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок первого года германские войска, развернув потив западного фронта тринадцать танковых и тридцать три пехотных и пять мотопехотных дивизий начали генеральное наступление на Москву. Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок, — здесь голос Левитана поднялся до крешендо. — В результате этого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери. После перехода в наступление с шестого по десятое декабря частями наших войск занято и освобождено от немцев свыше четырехсот населенных пунктов. Теперь уже несомненно хвастливый план окружения и взятия Москвы провалился с треском!
Сообщение длилось две минуты, но я за эти две минуты заново родился. Хотя, казалось бы, в который раз? Зойка обнимала Вову, Зинаида Ованесовна дядю Ёсю. Я выбежал на улицу. Людей, не смотря на ранний час, было много. Люди обнимали друг друга. Плакали. И я тоже плакал.
И совершенно не стеснялся этого.
Мы отстояли Москву!