Страница 28 из 77
Василий Егорович за спинами проверяющих замахал руками, приложил палец к губам, но Иосиф Самуилович, хотя прекрасно видел знаки, которые подавал комендант, проигнорировал их.
Панин покраснел, открыл рот, но слов, ответить наглому еврею, не нашел. Было такое чувство, что он сейчас либо лопнет, либо у него из ушей пойдет пар. Женщина за его спиной, наконец, опомнилась, убрала карандаш и сквозь синие губы прошипела:
— Вы тут нам демагогию не разводите. С вашими лицами вообще демагогию разводить не стоит! — после ее слов Зинаида Ованесовна уперла кулаки в бока и набрала полную грудь воздуха.
Я, не хуже коменданта, сделал большие глаза и прижал палец ко рту, чтобы остановить готовую к скандалу оперную диву. Но дядя Ёся просто погладил певицу по руке и, улыбнувшись, сказал мягким, бархатистым голосом:
— Зиночка, вам таки нужно беречь голос от скандалов. Завтра предстоит тяжелый день, много выступлений, — тут он повернулся к проверяющим, уже с другим выражением лица и, демонстративно усилив одесский говор, произнес:
— Таки какие могут быть проблемы между советскими гражданами? У нас есть разрешения на все. На муку есть разрешение. На выпечку хлеба в любых условиях есть разрешение. Вот, посмотрите сами.
Иосиф Самуилович прошел к подоконнику и взял в руки синюю картонную папку, на которую я как-то не обратил внимания, когда вошел на кухню. Он медленно, с каким-то особым наслаждением, развязал тесемки и достал лист бумаги с напечатанным текстом, подписями внизу и печатью — круглой, фиолетовой.
— Дайте сюда! — наконец, отмер Панин.
Он ринулся к Иосифу Самуиловичу, протянул руку и попытался вырвать документ своими толстыми пальцами. Еврей взмахнул рукой — пара легких движений, неожиданных для чиновника.
— Нет-нет-нет, что вы! Только в моих руках читайте. И, пожалуйста, держите свои руки подальше от этого важного, я таки не побоюсь этого слова, исторического, документа, — и он на вытянутой руке поднес бумагу почти к самому лицу Панина.
Не знаю, что уж там прочел проверяющий, но он вытянулся по стойке смирно и перестал дышать на какую-то минуту-две. Потом развернулся и, скомандовав своим теткам:
— За мной! — направился к выходу.
— А как же? А керогаз? А опара? — заволновались помощницы.
— Пишите, что нарушений не найдено, и замечаний нет, — почти выкрикнул он и пулей вылетел с кухни. Дамы, как дрессированные крыски, засеменили за ним. Комендант по должности был обязан проводить их, но по лицу было видно — его тоже разбирало любопытство.
— Смотрю, у вас на каждый возможный случай есть соломка, чтобы подстелить? — заметил я. — Иосиф Самуилович, мне-то можно посмотреть?
— Да всегда пожалуйста, Коля. Вы знаете почерк нашего наркома Микояна? Таки имею сказать, что вот он, — и еврей с улыбкой протянул мне документ.
Зинаида Ованесовна подошла ко мне и читали вместе. Это было письмо Пронина, председателя Мосгорисполкома на бланке Моссовета, как раз с докладом о состоянии запасов муки, скоропортящихся продуктов и в конце просьба разрешить раздать излишки во избежание повторения ситуации с Бадаевскими складами в Ленинграде. Резолюция: «Разрешить», а ниже, влезая на текст письма, размашистая, выгнутая дугой, подпись — А. Микоян.
— Как вы это достали? — удивилась певица, а я рассмеялся.
Уселся на стул и хохотал, не мог остановиться.
— Что я такого смешного сказала? — вдруг обиделась Зинаида Ованесовна.
— Да так, анекдот вспомнил, — ответил ей.
— Таки зачем смеяться одному, когда вокруг столько людей? — дядя Ёся убрал бумагу в папку и теперь завязывал тесемки — аккуратным бантиком.
Я рассказал анекдот о том, как на трех необитаемых островах для эксперимента поселили три тройки людей — по двое мужчин и с ними одну женщину. Про то, как англичане десять лет жили, не разговаривая друг с другом, потому что их не представили; про то, как французы устроили график — через день, и нарожали кучу детей, не разбирая, кто чей; и в конце про то, как у евреев вдруг получилось две полноценные семьи.
— Так вот, комиссия спрашивает евреев, откуда взялась вторая женщина, — подошел я к финалу, но анекдот, неожиданно для меня, закончил дядя Ёся:
— Таки что тут думать? Трудно было, но они достали!
Я рассмеялся, а Зинаида Ованесовна проворчала:
— Не понимаю я этих французов, ни стыда у них, ни совести. Давайте уже с хлебом заканчивать. Нам еще его на сухари пересушить надо. Коля, отнеси, пожалуйста, булку Василию Егоровичу, — и она протянула мне еще горячий хлеб, завернутый в чистое вафельное полотенце.
Я осторожно взял буханку, прижал к груди и отправился вниз, к дежурному. Василий Егорович был там же. В фойе. Он уже проводил чиновника с его «свитой» и теперь отчитывал дежурного.
— Егорыч, да все уже, пережили налет проверяющих, — я подошел к нему, отдал хлеб.
— Надеюсь, ночь будет спокойной, — вздохнул комендант.
Но, видно, не судьба. Дверь открылась, вошел человек в шинели, с портупеей, в фуражке с голубым околышем.
— Николай Шестаков? — сразу обратился он ко мне. — Вы-то мне и нужны. Пройдемте с нами.
— Одеться можно? — спросил я.
— Не нужно, мы на машине. И нам недалеко ехать.
Уже когда выходил, обратил внимание на то, как побледнел комендант.
— Он что, арестован?.. — спросил он вслед.
Вопрос остался без ответа.