Страница 27 из 77
Глаза защипало, будто это письмо действительно адресовано мне. Эх, Коля, Коля, эта война не для тебя… Хотя, для кого вообще война?..
А невесту, значит, зовут Тамарой?.. То, что она коня на скаку остановит и ноги ему поломает, это я понял за те три минуты встречи на вокзале. Боюсь, у настоящего Коли не было ни единого шанса избежать свадьбы с решительной спортсменкой-разрядницей. Слишком уж он культурный парень. А его невеста из тех девушек, которые живут под девизом: «Цель вижу, в себя верю» — еще и с винтовкой в руках.
Скорее всего, биатлонистка Тамара попала в лыжные батальоны. Или в диверсанты, которыми, как я помню, занимается Судоплатов. Но в любом случае я желаю ей удачи и сил. Пусть вернется живой. И письма я ей писать буду, просто для того, чтобы она хоть от кого-то получала их.
Прочел письмо от родителей. Писал отец.
«Николай, писать длинно не буду, очень много работы. Часть оборудования уже демонтировали и отправили в эвакуацию. Фабрику укрепляем на случай внезапного прорыва фашистов. Будем защищать свой город. В ополчение встали все, кого не отправили на фронт. Никто не хочет ехать в эвакуацию. Отправляем буквально силой. Женщины с детьми — у них, понятно, нет выбора. А такие вот, как моя мама — тут просто за голову хватаюсь — отказываются наотрез. Старики собрались стоять на смерть и достучаться до их здравого смысла я не могу. Все, некогда писать. Береги себя, сын».
Хорошая семья у Коли Шестакова. Крепкая, любящая, дружная. Мысленно пожелал этим людям выжить. Именно об этот город споткнулась знаменитая четвертая армия Ганса Гюнтера фон Клюге. Того самого, который громил поляков, который окружил союзников под Дюнкерком, который блокировал западный фронт в Белостокском котле.
Что я помню о боях под Москвой? После того, как немцы начали топтаться на месте на севере — знаменитый бой под деревней Крюково — южное направление стало направлением главного удара. Как им казалось, Наро-Фоминск — это кратчайший путь с выходом на юго-запад Москвы. Тем более, что особого сопротивления они не предполагали: город защищала недавно сформированная тридцать третья армия. Но фашисты столкнулись с силами народной обороны, фактически с ополченцами — и были остановлены. Город переходил из рук в руки, бои шли за каждый дом, за каждый подвал. Но защитников трикотажной фабрики врагу не удалось выбить из подвалов того, что осталось от производственных корпусов…
Я быстро прочел остальные письма. Долго смотрел на фотографию. «Вы, главное, останьтесь в живых, добрые люди», — думал я. Потом развернул письмо от Тамары, в него была вложена фотографическая карточка. Тамара в лыжном костюме, в обнимку с лыжами, улыбается. На голове вязаная шапочка. Черные брови вразлет, карие глаза смеются, улыбка до ушей. Хорошая девчонка, правильная.
Зоя уронила книгу. Отвлекся, посмотрел на неё и хмыкнул: везет Коле на спортсменок!
Отправился на кухню. Все-таки мне с дядей Ёсей и Зинаидой как-то комфортнее.
— А если вдруг придут с проверкой, а мы тут хлеб печем? — спросила Зинаида Ованесовна, как раз в тот момент, когда я вошел на кухню.
— Хороший вопрос, Зиночка. А каждый хороший вопрос требует, таки, хорошего ответа, — Иосиф Самуилович стоял к нам спиной и повернувшись, улыбнулся так хитро, что я приготовился: сейчас что-то будет, какой-то поворот, которого я даже предположить не могу. В такие моменты у Иосифа Самуиловича лицо становилось таким, что слушатели невольно чувствовали себя в Одессе, на Привозе.
Но, кажется, наша оперная дива накаркала: распахнулась дверь кухни, влетел всклоченный и бледный комендант.
— Так, Иосиф, быстро убирайте тут все, проверка!
Зинаида Ованесовна кинулась к плите, но дядя Ёся легко остановил ее, приобняв за талию:
— Не надо суетиться. Суета — это признание своей таки вины, — произнес он с тем же плутовским выражением лица.
Комендант посторонился, пропуская в кухню серьезного человека в пальто и каракулевой шапке-пирожке. На толстом, картошкой, носу проверяющего сидели очечки в тонкой оправе, губы брезгливо поджаты, глаза прищурены. Руки он держал в карманах пальто.
За ним следом на кухню прошли две женщины конторского вида, у каждой в руках папка. Одна держала папку как планшет, и что-то писала на листе химическим карандашом. Карандаш она иногда слюнила, отчего на губах оставались синие пятна.
— Так! Что это такое⁈ Что тут происходит⁈ — сразу пошел в наступление проверяющий.
— Товарищ Панин, это артисты. Вернулись с выступления, готовят себе поесть, — попытался заступиться комендант.
— Что вы говорите, товарищ комендант⁈ Вот прямо из мешка муки и готовят скромный ужин⁈ — чиновник посмотрел на Василия Егоровича так, будто перед ним был вообще не человек, а собачка, посмевшая гавкнуть в его присутствии. — Какие артисты — мы еще разберемся потом. Но вот откуда мука в военное время, и почему выпекается хлеб в неприспособленном помещении, это мы будем разбираться сейчас. Компетентные органы выяснят, откуда мука и как она сюда попала.
Из-за его плеча выглянула одна из женщин — та, что без карандаша, и поддакнула:
— Органы у нас очень компетентные, работают хорошо, и поверьте уж моему опыту, выявят всю вашу преступную цепочку. Лучше сразу чистосердечно признавайтесь.
— Товарищи проверяющие, — я выступил вперед. — Прежде чем угрожать нам, попрошу представиться, предоставить документы, удостоверяющие личность, а так же документы, согласно которым проходит проверка. Чтобы мы знали вашу должность, цель проверки, и кто направил вас. Нам надо убедиться, что вы не шпионы.
Чиновник опешил. Одна дамочка за его спиной закатила глаза, другая замерла с карандашом во рту. Я сделал шаг вперед: с такими как этот иначе нельзя, и вообще, давно известно, что нападение — лучший способ самозащиты. Но тут в разговор включился Иосиф Самуилович. Кстати, он проверяющего знал, потому что обратился к нему по имени-отчеству.
— Таки зачем столько шума делать совершенно из ничего, уважаемый Сан Саныч? Я так понимаю, в Горкоме вас сейчас бросили на проверку соблюдения светомаскировки? Это понижение, дорогой товарищ Панин, по сравнению с вашим довоенным уровнем — ой, это ж понижение, — с самым невинным видом произнес старый еврей. — Хотя понимаю, война, каждый человек на счету. И каждый делает свое дело на своем посту, там, куда его направит партия, — но в конце своей тирады дядя Ёся все-таки не удержался от шпильки:
— Но такое понижение, что ж вы такого сделали? — пробормотал он вроде бы про себя, но так, чтобы слышали все.