Страница 81 из 82
Глава 49
Все расплывается перед глазами из-за слез.
— Ты тоже меня прости, — через показавшееся мне бесконечностью время глухо говорит
он. — Я сказал столько обидных слов… На самом деле я так не думаю, Ань. Наверное,
можно было как-то… повести себя по-другому и… Но мы оба такие гордые и упрямые. Не
можем побороть себя, даже когда все катится к черту.
Я делаю судорожный вдох, больше похожий на всхлип.
Мне нужно спросить его. Задать ему тот самый вопрос.
Сглатываю ком в горле.
— Ты… ты все еще хочешь… развестись?
Пауза. Смотрит на меня, а я дышать не могу, и сердце выпрыгивает из груди.
— Я никогда этого не хотел.
Зажмуриваюсь и вытираю слезы рукавом, чувствуя невероятное облегчение.
Чуть подаюсь вперед и несмело кладу голову на его плечо. Осторожно, будто проверяя,
можно ли еще.
Он не двигается, не напрягается. Только поднимает руку и обнимает меня за плечи.
И мы сидим вот так, у камина, в старом домике в лесу, где когда-то были счастливы.
Мы столько всего наломали, но… может, еще не поздно…
Влад
Мы сидим на старом диване, уже под пледом, с чашками чая в руках, и за окном глубокая
ночь и все еще кружится снег.
Мы многое обсудили сегодня. О многом друг другу сказали, и, наверное, это была самая
откровенная ночь в нашей жизни.
И тем не менее, я не стал рассказывать ей все.
Например о том, как быстро пустел бар в моем офисе. Как я пил, не потому что хотел —
а потому что не знал, чем еще залить тишину.
Или как заснуть мог только со снотворным, и то — максимум на пару часов. Просыпался
среди ночи с бешено колотящимся сердцем, хватался за телефон, как будто она могла
вдруг написать.
Зачем ей это знать?
Как болела эта дыра внутри, будто кто-то вырвал ребро с мясом.
Для чего ей информация о том, что я, полыхая от бессильной ярости и злости, сбивал в
кровь костяшки о кирпичную стену, потому что даже крикнуть было некому?
Потому, что не знал, куда деть все это. Куда деть себя.
Что ей даст знание, что я ночами перебирал ее старые сообщения, вглядывался в фото,
как идиот, надеясь найти что-то, что не замечал раньше?
И что однажды в супермаркете я взял ее любимый йогурт, только чтобы дома понять — она
не придет за ним.
Зачем ей знать, как меня выворачивало от одной только мысли, что я ей больше не
нужен?
Что я для нее — чужой.
Что после двадцати лет брака она просто встала и ушла. Без попытки услышать, без
попытки понять.
Просто… все.
Как будто я не стоил даже разговора.
Я тогда подумал: может, это было удобно?
Может, та история с "девкой в туалете" была просто удобным предлогом, который она
сама же и придумала? Ведь я знал, что никакой девки там быть не могло.
Может, она уже хотела уйти — просто не знала, как?
И вот эта мысль буквально сводила меня с ума. Именно после нее я и захотел сделать ей
больно. Потому что она сделала больно первой.
И да, я говорил ей гадости. Нарочно. Я
хотел
, чтобы ей было
больно. Хоть чуть-чуть так же, как было мне.
Не потому что я сволочь. А потому что я человек.
Обычный, живой. Которому раздавили грудь, и он не знал, как дышать.
Я потом жалел. Но слова — как выстрелы. Обратно не загнать.
Но для чего сейчас ей все это рассказывать?
Надавить на жалость? Это совсем не то чувство, что я хочу вызывать у моей жены.
Я хочу, чтобы она вернулась, потому что все еще любит. А не потому, что мне было
плохо без нее.
Я просто хочу, чтобы она поняла: я не святой. Я не идеальный. Я ошибался. Но я был
настоящий
.
И я не предавал. Никогда.
Сейчас на душе спокойно. Давно мне не было так спокойно. Кайфовое ощущение.
Молодежь кайфует от адреналина, а я от спокойствия. Наверное, я старею.
За окном скоро рассветет, но нам не хочется прерывать наше общение.
Разговор давно сошел на нейтральные воспоминания — про Ликины первые ролики в
тиктоке, про Анину неудачную попытку покрасить кухню в "теплый песочный", которая
обернулась "грязным апельсином".
Аня смеется, смотрит на меня, и в ее глазах больше нет той усталой обиды и злости,
что была раньше. Есть свет. Есть жизнь.
И этот свет греет меня, заставляя плавиться лед в сердце.
Мы оба виноваты в том, что произошло. Нет смысла высчитывать, кто виноват больше, а
кто меньше.
Но оба поняли, что были неправы, и оба осознали, что потеряли. Это стало для нас
хорошим уроком, и надеюсь, мы извлечем из него пользу и никогда не позволим
повториться подобному вновь.
Она привалилась ко мне, положив голову на плечо. Под пледом жарко, а ее острая
коленка упирается мне прямо в голень, но я не буду ее отодвигать. Потому что я
скучал по ее острым коленкам.
— Хороший все-таки домик. Зря мы сюда перестали ездить, — говорит она.
— Зря, — согласно киваю я. — Но для зимы — не лучший вариант. Можно вот так попасть в
ловушку.
— Ну, почему же… — Аня поднимает ко мне лицо. — По-моему, эта ловушка в итоге
сработала не так уж и плохо…
Ее дыхание пахнет медом и мятой.
Я наклоняюсь и прижимаюсь к ее губам.
Просто поцелуй. Просто.
Но для нас это как полет в космос. Казавшееся нереальным, несбыточным и непреодолимым
— осуществляется.
Когда я отстраняюсь, она шепчет:
— Знаешь, определенно нам стоит почаще попадать в ловушки.
— Чтобы получить мастер-класс по поцелуям не обязательно попадать в ловушку, —
ухмыляюсь я.
— Ты все такой же самодовольный, как и раньше, — замечает она с улыбкой.
— А то! За это ты меня и любишь, верно?
Аня замирает на мгновение, а потом тихо произносит:
— Люблю.