Страница 36 из 37
Мечетин сначала хмыкнул: мол, потом-потом, но вечером, когда мы вместе шли с работы до метро, рассказал. Надеюсь, я ничего не забыл и ничего не приврал. Читатель на этом месте обязательно наморщит лоб: «Ну, с этим мне всё более-менее понятно. А что ж Соня? Дождалась?»
И я спросил, когда мы дошли до входа в вестибюль станции:
– Ну а она… дождалась?
– Да, она дождалась. Идёмте, стоять нельзя – накроют. – Иван Фёдорович взял меня под руку и увлёк за собой в сторону от людского потока. Мы отошли от дверей.
Мечетин порылся в кармане плаща, достал сигарету, размял, закурил.
– Дождалась. Свадьбу отыграли почти сразу после дембеля. Но служба не дала мне почти ничего полезного для гражданской жизни. – Мечетин затянулся, выпустил дым, задумчиво разглядывая прохожих, и с быстрой улыбкой закончил фразу: – Через месяц мы разошлись. Как, кстати, и предсказывала её мать. Женщина ушлая, наблюдательная, хитрая. Соня была совсем на неё не похожа. Мамка работала на продовольственном складе, дефицит в доме не переводился. Осетрина, конфеты в коробках, американские сигареты, французский коньяк. Даже холодильник у них был «Газоаппарат». И телевизор «Ленинград». Неплохо для простой кладовщицы?
Мечетин улыбнулся и продолжил:
– Правда, всё куда-то уходило: это дантисту, это участковому, это обэхээснику, это ещё кому-то… Извращённый социализм. Товарно-услуговые отношения. Я для неё со своими навыками был абсолютно пустым местом. Она мне в лицо по утрам, гремя посудой, иногда с искренней горечью бросала: «Эх, какую девку испортил, матрос!» А по вечерам брезгливо интересовалась: «Ну что, зятёк, ты ведь сегодня на работе был? И чего ты в дом полезного принёс, добытчик?» И что бы я ни ответил, она только хмыкала Соньке: «Бесполезный мужик на тебе завёлся, доченька». Сонька отмалчивалась. Мы как будто заново узнавали друг друга. Ожидание спалило чувства, я и она по-детски, по-киношному ждали от брака чего-то необыкновенного, или по крайней мере повторения того яркого, что было до ухода. Но мы уже стали другими. Служба оказалась зряшным с житейской точки зрения делом. Она только взвинчивала меня в ожидании свободы, уводила в фантазии. А полезного для обыденной, бытовой стороны семейной жизни ничего не дала. Лодка была местом потерянного времени, бесполезных усилий и ненужных эмоций. Как бы ни расписывал замполит нашу грозную боевую единицу, это была малютка, карлик, москит. Пушечка калибром с банан годилась только шмалять по фелюгам да по водным велосипедам. Лодка медленно погружалась, катастрофически медленно всплывала, при торпедном залпе терялся баланс, и рубка часто выскакивала из-под воды: «Смотрите! Это я выпустила! Я здесь!» И было другое время, другой уклад жизни. Война наложила на народ печать зыбкости существования, желания добиться какого-нибудь значимого результата сейчас, сразу, а не потом. Мы с Соней не были исключением. У каждого была своя правота. У её матери, которая желала своей дочери солидного, добычливого мужа, умеющего жить красиво, и у моей, которая видела в невестке тихую и покладистую помощницу по хозяйству. Тягу учиться родители активно не поощряли, видя в этом угрозу своему кошельку и свободному времени. Выходов было два: просто работать или работать и учиться. Второе – ясно, труднее. Но мне страшно не хотелось всю свою жизнь провести полуголодным придатком какого-нибудь механизма, чувствовать себя на уровне муравья, повторяющего изо дня в день одни и те же движения. Я просто жаждал стать кем-то значимым. Сонька уже была студенткой на вечернем… После очередной ссоры мы нашли силы и терпение выслушать друг друга. Шёпотом ночью, чтобы не будить спящих за ширмой родителей. Утром подали на развод.