Страница 32 из 37
Приглашение в путь
Мой начальник цеха Иван Фёдорович Мечетин в юности служил на Балтике, на подводной лодке класса «М» – «Малютка». Посудина, прямо скажем, мелкая. Двести тонн надводного водоизмещения, двести пятьдесят тонн – когда под водой.
Лодка нечасто выходила в Маркизову лужу[1], потому что была дряхла морально и физически. В неё заряжалось всего две торпеды, перезарядка их конструкцией не предполагалась, мин лодка ставить не умела, да и удобств в ней было маловато.
Двадцать один человек – вот и весь экипаж. Служба моториста-краснофлотца Мечетина в основном проходила в одиночестве, в кормовом[2] отсеке «Малютки», рядом с электродвигателем, компрессором, трюмным насосом и балластной цистерной. Ваня отвечал за работу мотора, а остальные штуки жили самостоятельной жизнью: компрессор и насос включались и выключались по команде мостика, а цистерна то булькала, то шипела по мере заполнения забортной водой.
В отсеке матрос нёс вахту, иногда дремал, здесь же завтракал, обедал и ужинал.
Пост «маслопупа»[3] был как раз при электромоторе, который вращал винт лодки. Полагались Мечетину «табельное оружие» – карандаш и журнал, амбарная книга, переплетённая «под малахит», которую требовалось регулярно заполнять. Ручка не предусматривалась.
Про ручку матрос Мечетин ни у кого не спрашивал, а сообразил сам: чернила боятся воды. Если лодку подобьют враги и наша боевая единица, не выйдя на связь в положенные сроки, будет вычеркнута из списков действующих кораблей ВМФ, считаясь пропавшей без вести, то когда её, оставшуюся обрастать ракушками на морском дне, в конце концов отыщут военные водолазы, они обязательно, осторожно разжав кости рук занесённого илом мертвеца-моториста, изъяв разбухший и обгрызенный рыбами журнал, передадут его в правильные инстанции, которые смогут прочитать строчки, написанные грифелем.
А уж они и расскажут, какой ход имела субмарина в трагический момент своей геройской гибели. Зачем это надо живым, матрос Мечетин тоже понимал. Флотские следователи будут сверять его записи с теми, которые обнаружат в судовом журнале. Если, конечно, он тоже уцелеет. Чтобы установить истину, осмыслить её и разнести полученный боевой опыт по действующим экипажам. Если винт длительное время вращался с неизменной угловой скоростью, значит, на лодке профукали опасность. Если короткое время – не успели увернуться. Если дергались взад-вперёд, судно маневрировало, боролось, а он, краснофлотец, до последнего выдоха пузырьков воздуха нёс вахту на боевом посту.
Как велит морская традиция, роба матроса перед встречей с вечным должна быть чистой. Останки в белоснежном целлулоидном подворотничке – важный знак живым. Значит, погибший знал о неминуемой смерти.
Поэтому своё исподнее Иван Мечетин старался содержать в аккуратности, ибо на субмарине состояние «перед смертью» включалось сразу после «отдачи концов». Фраза, конечно, двусмысленная. Вроде бы флотская: лодка отвалила от пирса. А если сухопутная? Про неё Ваня, единственный сын путевой обходчицы, девятнадцатилетний выпускник ПТУ из подмосковных Вербилок, старался не думать.
Оставаться чистым «маслопупу» удавалось с трудом… Но об этом – чуть позже.
Когда лодка погружалась под воду, Мечетин получал команду по машинному телеграфу, повторял её в переговорную трубу, предварительно сказав: «Есть!», затыкал амбушюр[4] пробкой на цепочке и переводил контроллер двигателя в соответствующее положение.
«Малый вперёд!» – Есть малый вперёд!
«Малый назад!» – Есть малый назад!
«Вперёд помалу!» – Есть вперёд помалу!
Романтическое «Полный вперёд!» звучало редко: от полного хода быстро скисали банки[5], выделялся водород, возникала угроза коротыша[6] и пожара. Аккумуляторные ямы закрывались деревянными щитами и находились аккурат под центральным постом. А если не дай бог что, то выход-то из лодки был один – именно через центральный.
Получив команду по телеграфу, ответив и переведя реостат питания двигателя в нужную позицию, Иван высовывал от усердия язык и за отведённые уставом пятнадцать секунд тщательно и красиво записывал показатели тахометра в «Журнал записи числа оборотов главного гребного электромотора». Иногда, под настроение, Иван называл его «главным грёбаным электромотором».
Семь тридцать четыре: полста шесть оборотов в минуту. Восемь десять: сто двадцать два оборота. И так каждый раз, когда включался подводный ход или менялся режим работы машины. Порой Иван воспитывал характер – боролся с искушением вместо «оборот» написать слово «обормот».
Конечно, двигатель свой он, безусловно, уважал, потому что под водой Ваня Мечетин должен был быть строго при нём. Во-первых, это освобождало моториста от некоторых обязательных работ на борту «Малютки». Авралы случались регулярно: «Малютка» была судном, скопированным с ещё царской постройки субмарины «Минога». Сама «Минога» была, в свою очередь, скопирована с ещё более древней «Касатки». Кто послужил в качестве матрицы «Касатке», Ване было неизвестно, но он был твёрдо уверен, что был прототип и у неё… Может, подводная лодка, изобретённая ещё Леонардо да Винчи? Названия «Малютка» и «Касатка» были более-менее понятны, а вот «Минога»… Отвратительная, мерзкая тварь с присоской вместо пасти, да к тому же и речная. До революции в копчёном виде миноги свободно продавались в деликатесных лавках Петербурга и Ревеля и, говорят, были необыкновенно вкусны. Да только имеет ли это отношение к подводной лодке?
А во-вторых, тепла работающий электромотор выделял столько, что Ваня в своём отсеке не мёрз. За то ему полагалось от моториста отдельное спасибо.
Записи в «Журнале» были важны и для самой лодки: по ним высчитывались сроки очередного ремонта ходовой матчасти сложного и капризного военного судна.
Отвечал центральному посту Мечетин всегда громко и чётко, но осторожно, стараясь не касаться губами амбушюра. Хотя находился матрос в отсеке один, имелись к тому веские основания.
Случилось это в самом начале его службы…
В один то ли прекрасный, а может, и нет день, во время стоянки на плавбазе, спецкоманда из губарей[7] провела дезинфекцию лодки дымовыми шашками.