Страница 145 из 206
Генри поднял руку, провел ею по лицу, а потом пронзил меня таким взглядом, от которого мне захотелось съежиться. Его голос был хриплым.
– Во-первых… – начал он, и я собралась с духом, – с тобой все в порядке. Мне нужно повторить это еще раз?
Я задержала дыхание и покачала головой.
Это было только начало.
– Из всех людей уж ты-то должна знать, – он сурово глянул на меня, и я не шучу –
сурово
, – без жизни не может быть смерти, Нина.
Я сглотнула и посмотрела на него, желая выслушать до конца, но слишком боясь. Я боялась, что он мог разбить мне сердце, сам даже не осознавая этого. Не намеренно. Боялась, что он мог заставить меня сомневаться в себе еще сильнее, чем я уже сомневалась большую часть своей жизни. Боялась, что он мог заставить меня пожалеть о переезде сюда, а я не могла позволить себе такие чувства.
Но он уже разошелся и продолжал, снова скрестив руки на груди и сжав кулаки под мышками.
– Нам необязательно говорить об этом прямо сейчас. До этого я не имел права расспрашивать, но сейчас спрошу. Расскажи, что именно произошло с теми людьми, которые пытались похитить Данкана.
Проклятье. Мне следовало знать, что он захочет знать подробности. Я тоже захотела бы.
И из всей той туфты, о которой я рассказала, он захотел сосредоточиться именно на этом?
Но я не то чтобы могла поспорить с ним. Я откинулась на спинку и, прижав руки к груди, рассказала ему.
Я рассказала ему о стоянке в Орегоне и о группе мужчин с обсидиановыми браслетами, которые подошли, когда Данкан справлял нужду.
Я рассказала ему о том, как они подкрались сзади и схватили меня за шею, приставив нож к горлу, а потом схватили моего мальчика, пока он делал свои дела.
Как я гасила, гасила и снова гасила, не в полной мере, но достаточно, чтобы нож скользнул по моей коже.
Затем я рассказала ему о том, как почти то же самое произошло снова примерно через неделю, уже на другой стоянке для автофургонов, в сельской местности Южной Дакоты. Вместо ножа у них был пистолет. Вместо трех мужчин было двое.
Я погасила еще одно пламя, а потом еще одно.
Рассказывая Генри об этом, я наблюдала за его лицом. Оно оставалось невозмутимым и хмурым. Единственным было движение его кадыка. И только после этого, после того как он моргнул в конце моей истории, Генри пробормотал:
– Ты сделала то, что должна была, чтобы защитить своего мальчика. В этом нет ничего постыдного.
Я пожала плечами, зная, что он прав, и не жалея о своих поступках, но все равно жалея о том, что поставила нас в такое положение. Вероятно, мне придется время от времени думать об этом до конца своей жизни. Но я ведь не заставляла тех людей делать то, что они сделали.
От этого я не чувствовала себя лучше.
К тому же, пока Генри просто стоял и молчал, я пожалела, что мне пришлось рассказать ему обо всем.
От отчаяния, неловкости и печали при мысли о том, что это могло изменить то, что осталось от нашей дружбы после моей настойчивости в тот вечер, у меня свело живот. Я обхватила себя руками еще крепче, как будто это было способно помочь мне не рассыпаться на части, пока я выкладывала фрагмент за фрагментом своей души на его обозрение. В надежде, что я пройду проверку.
Когда эта мысль возникла в моей голове, вена на виске Генри начала выпирать еще сильнее. Он переступил с ноги на ногу. Кулаки под его мышками разжались и сжались снова.
– Мне не нравится то, как ты пахнешь с тех пор, как мы вышли из кухни, – заявил он.
Ну вот опять.
Но прежде чем я успела попросить прощения, Генри раскрыл руки.
Я в недоумении моргнула.
Затем он раскрыл ладони и помахал, подзывая к себе.
Он не выглядел довольным, не выглядел грустным. На его лице не было ни отвращения, ни приглашения, если не считать его ожидающих рук.
Я подняла плечо, которое так же быстро бессильно опустилось.
– Это не обязательно, если ты не хочешь, – полупрошептала-полувыдохнула я.
На его лице возникла настороженность, но его правая рука повторила жест.
– Тебе нужны обнимашки, – прояснил он.
Более сильный человек, наверное, настоял бы на том, что ему и так хорошо. Любой нервничал бы, признаваясь в том, что я только что рассказала Генри. Но я считала себя сильной. Достаточно сильной, чтобы признать, что мне действительно нужно было, чтобы меня обняли. Что я сделала то, что шло вразрез с каждым инстинктом в моем теле, и из-за этого я чувствовала себя уязвимой и, пожалуй, расстроенной.
Но мне нужно было, чтобы меня обняли.
Особенно Генри.
Вот почему я не колебалась дольше секунды: я встала и подошла прямо к нему, скользнув в его руки, которые сомкнулись вокруг меня, словно одеяло из мускулов.
Я позволила Генри обнять меня. Прижать к себе. Позволила ему успокоить мое волнение своим кедрово-дождевым запахом и кипучей энергией, которая исходила от его тела и души и в каком-то смысле была сильнее моей.
Лидером и защитником – вот кем он был.
И, крепко обнимая его в последний раз, ведь я поклялась себе, что он будет последним, правда-правда – я больше не собиралась думать об этом, – я пожелала, чтобы он был моим.
Пожелала, чтобы все было иначе.
Пожелала…
Раздался знакомый звонок, и я первой отстранилась. Глаза Генри на миг встретились с моими, а потом он целых пять секунд смотрел на свой экран, после чего произнес:
– Погоди. – Его брови сошлись на переносице. – Мне нужно ответить.
– Да, конечно.
Он провел пальцем по экрану и, приложив телефон к щеке, ответил:
– Генри.
Я развернулась и уставилась в окно над мойкой, притворившись, будто не слушала, что он говорил, фразы вроде «да», «кто-нибудь подойдет» и «вы хотите, чтобы это сделал я?». Так что, когда он положил трубку, я уже представляла, что к чему.
Только я не ожидала, что он скажет:
– Мне нужно кое с чем разобраться. Хочешь со мной?
«Да» вертелось на кончике моего языка, в моем сердце. Это была его оливковая ветвь. Его способ сообщить мне, что все было в порядке.
Но я не знаю, кто из нас больше удивился, когда я ответила:
– Ступай один.
Судя по выражению его лица, я с таким же успехом могла врезать ему в живот.
– Может, в другой раз. Но спасибо, – поспешила добавить я, выжав из себя улыбку, которая не была искренней, и он наверняка понял это.
Правда была в том, что я не стыдилась своих чувств к нему, но это значило, что я должна быть окончательно и бесповоротно реалистичной в том, что происходило между нами.