Последние опасные видения

Этот парнишка из Бронкса, который стал самым первым! Настоящим! Подростковым! Идолом! Сейчас, в последние мгновения своей жизни, совсем один. Господи, он лежит на асфальте, ноги – на запад, голова – на восток, левая нога подвернута, правая вытянута, левая рука придавлена телом. Он совсем один, и его последние слова все еще звенят в пустом переулке; они – на самом деле, последние слова в жизни любого человека – звучат все тише и тише. Помогите. Помогите. Помогите. Они звучат все тише.

Он умер, и ох, как же нам его не хватает.

А затем, позже:

Не знаю, как вы, но я ненавижу книги и статьи, написанные горничными и вторыми помощниками секретарей, которые хотят нажиться на смерти известных личностей. Меня тошнит от книг о Говарде Хьюзе, Мэрилин Монро или Джеймсе Дине, написанных литературными упырями. Я могу поклясться вам только в одном: я пишу данный текст, потому что обещал это Сэлу, – я пишу этот текст, чтобы расквитаться с другом и чтобы послать в задницу все статьи о нем, которые выйдут в желтой прессе.

Я пишу о Сэле с любовью, но это не значит, что буду лгать или приукрашивать его жизнь.

Я пишу о Сэле Минео с горячей нотой горечи в голосе, потому что мы с Сэлом были друзьями. Сейчас, когда я пишу эти слова о друге, который умер всего полгода назад, моя мать умирает в одной из больниц Майами.

Ей семьдесят шесть, и врачи не дают ей умереть. После пяти обширных инфарктов и бесчисленного множества инсультов она оказалась в коме. Ничего не поступает в мозг, и она парализована. Она превратилась в овощ, она фактически мертва, но эти суки не хотят отключить систему жизнеобеспечения. Я сижу здесь и пишу о Сэле, чтобы как-то себя занять, и жду, когда позвонит моя сестра, которая временно – по крайней мере, я молю бога о том, чтобы это было временно, – поселилась у платного телефона рядом с палатой моей матери в Кардиологическом институте Майами.

Надеюсь, вы простите меня за то, что я не могу отделаться от мыслей о смерти.

На следующий день он возвращается к пишущей машинке; его переполняет энергия, слова текут рекой, он твердо стоит на земле, и он впервые уверен, что сможет это закончить. Он продолжает писать:

Человек умирает, и вам приходится как-то с этим разобраться. Вам приходится задавать себе вопрос: «Что означает смерть этого человека?» Моей матери, Сэла Минео, последнего из тех, кого вы потеряли. Что она означает? Почему – если не считать горя от того, что мы потеряли неповторимого человека, которого никогда больше не будет, поскольку каждый из нас – сосуд качеств, которые невозможно воспроизвести в точности, почему нас должно волновать, что умерла старушка из Майами или потускневшая голливудская звезда?

Потому что иногда за людьми тянется шлейф из ложных обвинений, и даже через восемьдесят пять лет после того, как суд оправдал Лиззи Борден, большинство до сих пор верит, что она сорок раз рубанула свою мать топором. Потому что люди в своей массе верят в миф, а не в реальность, а этого, возможно, достаточно, чтобы исказить хронику событий – если не в Раю, или Где-то Там, то уж точно на Земле. А Сэл был слишком хорошим парнем, чтобы его запомнили таким, в каком виде «Тайм» решила слить его за борт.

Это мой способ отплатить добром за добро. Так я возвращаю свой долг Сэлу, потому что мы с ним были друзьями. Не настолько хорошими, как нам хотелось, мы не общались постоянно, хотя и собирались… Мы оба постоянно куда-то убегали – то в один проект, то в другой.

Сэл Минео был настоящим оригиналом, крайне сложным человеком с прекрасными мечтами. Он любил людей и был куда лучше, чем ему дозволялось. Он умер, когда его жизнь уже пошла под откос – из-за своих собственных слабостей, из-за своих достоинств и того факта, что он, к своему глубочайшему несчастью, оказался одним из тех, кто повелся на блеск фальшивого золотого слитка под названием «Голливуд».

Но когда Харлан добирается до двадцать первой страницы, депрессия, с которой он сражался много лет и которая усилилась после смерти Сэла, завладевает Харланом и уже не ослабляет хватку.

Поток слов останавливается. Книга останавливается.

Харлан откидывается на спинку стула и в ужасе смотрит на чистую нижнюю треть двадцать первой страницы. Все не должно закончиться вот так. Только не в этот раз, только не с этой книгой.

Харлан часто говорил: «Работа писателя – не просто то, чем я занимаюсь. Это я сам. Это моя отличительная черта». Работа писателя – это его жизнь, его карьера, идентичность, его душа, его спасение. Но если он не может придумать слова, если он не может закончить текст, то кто он? Зачем он? Да, у него и раньше был творческий кризис, и да, «Последние опасные видения» все еще лежат на полке в его кабинете, но они – просто выдуманные истории. А вот это – реальность; этот текст о Сэле, о его жизни и их дружбе, обо всем том, что это означает. Если он не напишет его, то Сэл словно умрет еще раз.

Я не уйду. Я не уйду, пока не напишу это.

Часы тикают. В огромных конденсаторных динамиках, которые висят позади него, играет джаз. Идут часы, наступает вечер, а слова не появляются. Капитулируя перед ужасной правдой – перед тем фактом, что книгу невозможно дописать, – перед тем фактом, что она не будет завершена, – Харлан спускается по длинной винтовой лестнице в бильярдную на первом этаже, затем идет в спальню и, раздевшись, залезает под простыню. Он хочет спать, но депрессия не дает заснуть.

Да что со мной не так, черт побери?

8 октября. Шесть недель спустя умирает Серита, мать Харлана.

От этого удара он так и не оправился.

Хотя на тот момент я еще не продал издательствам ни одного рассказа, к 1980 году в разных газетах и журналах, и в том числе в «Лос-Анджелес таймс», вышло почти сто моих статей. 1 апреля 1981 года я решил, что пора «сделать решительный шаг», и вместе с Кэтрин Дреннан – писательницей и моей невестой – отправился в Лос-Анджелес и впервые в жизни оказался в одном городе с Харланом. Узнав о том, что он регулярно читает свои произведения и раздает автографы в книжном магазине «Опасные видения» в Шерман-Оукс, я попросил Артура Байрона Кавера, который владел магазином вместе с Лидией Марано, познакомить меня с Эллисоном. Он великодушно согласился.

Никогда в жизни я не нервничал так, как в тот вечер. Поскольку у меня были серьезные пробелы в области светских манер, я постоянно репетировал свои фразы, чтобы они звучали достаточно спонтанными.