Страница 13 из 14
– И вот что меня убивает, – сказал он. – Месяц, в котором мне исполнилось пятьдесят один, – тот же самый, в котором умер мой папа, тот же месяц, в котором умер Майк [Ходел], а Майку было сорок семь! Так какого черта я еще хожу по земле? Люди обожают свои дни рождения. Но когда я вспоминаю про свой, то могу думать только о смерти. Я думаю о том, как умирал папа, как умирал Майк, и о том, что я в любой день могу скончаться, совсем как папа. Какой-нибудь урод говорит мне: «С днем рождения», а я слышу только одно: «Кто следующий?» И это неправильно. Майк должен был жить, а умереть должен был я. Вот на что я рассчитывал, когда дожил до пятидесяти одного. Я все ждал, когда она придет. Но она забрала не меня, а Майка. Господи, ему было всего сорок семь! Черт побери! А люди спрашивают, почему я не могу писать! При всем при этом? Серьезно?
Я возразил ему; я сказал, что его отца лишила жизни не какая-то огненная рука, которая пишет на небе «мене, мене, текел»[2]. Эту логику Харлан понимал; он сам в течение многих лет убеждал себя в этом.
– Но это не помогает. Я не могу избавиться от внутренней боли, которая говорит мне, что я умру.
В комнате на миг воцарилась тишина, и, пока он смотрел на долину за застекленной дверью, я принял решение. Получив разрешение углубиться в более личную часть его жизни, я – очень медленно, очень мягко, зная, что рискую нашей дружбой, – спросил, не хотел бы он обратиться к психотерапевту.
– Возможно, я ошибаюсь, – сказал я, – но то, что ты описываешь, и то, что я увидел с тех пор, как познакомился с тобой, очень похоже на биполярное расстройство.
Харлан знал, что я пытаюсь ему помочь; только поэтому не спустил меня с лестницы. Но он отказался даже обсуждать этот вариант.
– Я просто устал, вот и все, – ответил он. – Кроме того… слушай, я зарабатываю на жизнь своим мозгом, и да, иногда от него остается гораздо меньше, чем мне хотелось бы, и иногда он слегка набекрень, но я совсем не хочу, чтобы в нем копались разные машины. Одному богу известно, к чему это приведет. Сейчас, по крайней мере, я могу немного писать. Я не хочу рисковать. Если его поломают, я уже никогда не смогу писать.
– Поэтому никаких больше разговоров о психотерапии, – сказал он.
Я кивнул. Но он понимал, что я его обманываю.
20 июня 1987 года. В 9 утра меня разбудил телефонный звонок. Еще не взяв трубку, я уже знал, что это Харлан: все в нашей компании знали, что я пишу почти до трех часов ночи, и Харлан был единственным человеком, которому разрешалось звонить, когда ему вздумается. Любого другого я бы убил на месте.
– Я хочу, чтобы ты оказал мне услугу, – взволнованно сказал он.
– Не вопрос.
Как у нас было заведено, я согласился еще до того, как он изложил свою просьбу. Мы решили, что я буду играть ту же роль, что и среброволосый киллер в «Крестном отце-2» – человек в черном свитере, черной куртке и черной шляпе, который почти весь фильм молча стоит рядом с Майклом Корлеоне. Когда Майклу было что-то нужно, когда он хотел с кем-то разобраться, он просто кивал человеку в черном. Никаких дискуссий, никаких сомнений, никаких вопросов типа «ты точно этого хочешь?». Желание просто исполнялось.
Поэтому я ответил «Не вопрос» и стал ждать, когда Харлан объяснит, на что я только что согласился.
– Меня задолбали эти мудаки из KPFK, – сказал Харлан.
Выполняя последнее желание Майка Ходела, Эллисон почти два года вел на этой радиостанции программу «25-й час», но интриги и споры с руководством о том, каким должно быть шоу, подточили его силы. Харлан любил Майка и хотел сдержать слово, но уже не мог мириться с бюрократией и цензурой. Днем ранее его чаша терпения переполнилась, и он сказал руководителю станции, что уходит из шоу.
– Я хочу, чтобы ты вел шоу «25-й час», – сказал он.
– А что говорят люди на станции? Разве у них нет права голоса?
– Пошли они в задницу! – воскликнул он. – Майк отдал мне шоу, и оно принадлежит мне. Я оформил права на него на свою компанию, а теперь передаю его тебе. Ты знаешь жанр, людей, ты был репортером, ты работал на радио… Ты – лучшая кандидатура.
Хочу сразу пояснить: есть только одна вещь, которую я ненавижу больше, чем выступать на публике, – и это выступать по радио или телевидению. Более того, должность ведущего «25-го часа» была волонтерской, неоплачиваемой. Но я – тот самый человек, который стоит рядом с Майклом Корлеоне, поэтому в следующую пятницу в десять часов вечера в студии KPFK-FM зажглась надпись «Прямой эфир», и я начал говорить. Я вел это шоу в течение пяти лет, пока меня не вытеснила оттуда та же самая бюрократия, которая заставила Харлана с воплями бежать в глухую ночь.
С каждым годом наша дружба становилась все крепче.
«Злая конфета» (Angry Candy), первая за шесть лет антология Харлана, в которую вошли его новые произведения, вышла в 1988 году.
Центральная тема книги – навязчивая мысль о смерти.
«Неужели никто не видит, что происходит? – подумал я. – Он же четко говорит вам, пишет черным по белому о том, какие мысли одолевают его. Алло? Есть кто дома?»
Одна из причин, из-за которых биполярное расстройство так сложно лечить, а друзьям и родным больных так сложно его понять – это его непредсказуемость. Только что человек улыбался и был счастлив, как вдруг стал угрюмым и злым, подавленным и потерянным. И это может происходить каждый день, а иногда и каждый час. По мере того как состояние Харлана ухудшалось, он все чаще перескакивал от одного настроения к другому: иногда ему было хорошо, иногда – нет, и периоды «иногда – нет», становились более долгими и напряженными.