Страница 12 из 14
Я не мог этого допустить, и поэтому под руководством Кэтрин мы организовали для Харлана «прожарку», которая прошла в Пресс-клубе Лос-Анджелеса 12 июля 1986 года. Рекламный плакат для мероприятия создал знаменитый художник комиксов Фрэнк Миллер. Среди тех, кто пришел туда прославить (или проклясть) Харлана, были Роберт Блох, Роберт Силверберг, Рэй Брэдбери, Стэн Ли и Робин Уильямс. Используя собранные средства, Харлан сумел не только спасти дом, но и в итоге одержать победу в суде.
Через несколько дней после «прожарки» Харлан пригласил нас поужинать у него дома. В тот день я впервые увидел «Страну чудес Эллисона», архитектурное произведение, которое является столь же эксцентричным и колоритным, как и сам Харлан. В начале вечера он играл роль Эллисона-Шоумена, но, поняв, что шоу нам не нужно и что мы можем просто по-дружески болтать, эта часть его личности отошла в тень, позволяя ему быть собой. Кажется, он был благодарен нам за то, что мы избавили его от необходимости быть Тем Самым Эллисоном.
Когда ужин был в самом разгаре, зазвонил телефон и тот, кто был на другом конце провода, передал некие неприятные слова, которые якобы сказал один из участников того судебного процесса, и Харлан за долю секунды разогнался с нуля до ста. Раздражение не усиливалось медленно, постепенно, – в голове Харлана просто щелкнул выключатель, и внезапно он заорал, побелев от ярости. Затем он повесил трубку, и его настроение также резко переключилось в режим депрессии. Все безнадежно, говорил он, все – полное говно и ситуация никогда не улучшится. Он жалел о том, что взял трубку. Он сказал, что люди часто звонят ему с подобными новостями или слухами – просто чтобы послушать, как он выходит из себя.
Возможно, именно потому, что мы никогда не брали у него в долг и не просили его об услугах, Харлан начал все чаще приглашать нас к себе. Иногда мы приходили просто пообщаться, иногда приносили из «Дюпарс» любимый ужин его отца – ростбиф на хрустящем поджаренном белом хлебе с подливой, а также картошку фри из Макдоналдса. Иногда нас встречал гиперактивный Харлан, иногда – депрессивный Харлан, а время от времени – обычный Харлан, скромный, очаровательный, смешной малый, который любил поиграть на бильярде и поболтать о всякой чепухе.
В один из более спокойных вечеров у меня наконец появился шанс объяснить, что я в долгу перед ним и что он может считать меня своим личным странствующим рыцарем. Если возникнет задача, миссия или поручение, я сделаю все, что нужно – без колебаний, без вопросов. Наша дружба все еще находилась на раннем этапе развития, и поэтому мне кажется, что он не вполне мне поверил, поскольку уже слышал подобные обещания от других. Но в итоге мне удалось убедить его в своей искренности.
Вы должны понять, что Харлана постоянно окружали люди, которые любили говорить: «Харлан Эллисон – мой друг», словно он – подвеска, которую можно прицепить к браслету, словно он – имущество, которым можно хвастаться. Они использовали его имя и репутацию, чтобы произвести впечатление на других, и одновременно заставляли его включить «режим шоу» в те самые моменты, когда он больше всего нуждался в поддержке, тишине и отдыхе. Некоторые из них накручивали его, просто чтобы на следующий день рассказать всем о том, что произошло. Они обожали фейерверки и были готовы поджечь фитиль любыми способами.
А еще была горстка людей, которые говорили: «Я – друг Харлана», имея в виду, что мы готовы помочь ему, а не наоборот – всегда, везде, в любой ситуации.
Люди из второй группы, в том числе Нил Гейман и Паттон Освальт, поймут, что я говорю о них.
И я надеюсь, что люди из первой группы тоже узнают себя.
Потому что мы их не забыли.
В течение многих лет Харлан выпускал новые сборники с той же скоростью, с какой публиковал рассказы в журналах: «Бог боли» (Paingod, 1965); «У меня нет рта, но я должен кричать» (I Have No Mouth, and I Must Scream) и «Из страны страха» (оба – 1967); «Любовь – это просто слово «секс», написанное с ошибками» (Love Ain't Nothing But Sex Misspelled, 1968), «Зверь, в сердце мира о любви кричащий» (The Beast That Shouted Love at the Heart of the World, 1969) и «За гранью» (Over the Edge, 1970); «Партнеры по чудесам» (Partners in Wonder, в соавторстве, 1971); «Новые опасные видения» (Again, Dangerous Visions, 1972); «Приближение к забытию» (Approaching Oblivion, 1974); «Истории птицы смерти» и «Без дверей, без окон» (Deathbird Stories, No Doors, No Windows, 1975); «Странное вино» (Strange Wine, 1978); «Вострясение» (Shatterday, 1980); и «Охота на кошмар» (Stalking the Nightmare, 1982).
Но в 1983 году не вышло ни одной книги, и нового материала тоже почти не было – как и в 1984-м, и в 1985, 1986 и 1987-м. С каждым днем Харлану требовалось все больше усилий, чтобы написать текст длиннее пары страниц. Если ему не удавалось написать рассказ за один заход, то он вообще не мог его закончить, поэтому большинство его рассказов постепенно становились все короче. У него было мало энергии, и она все больше проявлялась в виде гнева, а не эйфории, в которой он пребывал во время нашей первой встречи в магазине «Опасные видения».
Депрессивные эпизоды теперь возникали чаще и длились дольше, и Харлан стал все больше задумываться о смерти. Однажды вечером, когда мы вдвоем сидели наверху в его кабинете, он упомянул о том, что он вынужден «переупаковывать» старые рассказы, издавать их с новыми обложками и названиями, чтобы продавать книги и тем самым зарабатывать на жизнь.
– Я уже несколько месяцев не могу написать новый рассказ.
Когда я спросил почему, Харлан пожал плечами и ответил:
– Мне пятьдесят два года.
Я не понял, в чем тут связь. Многие писатели работали до семидесяти лет и даже дольше.
– Мой папа умер в пятьдесят один год, – сказал он наконец. – Я никогда не думал, что переживу его. Но мне уже пятьдесят два, а я еще жив, и я не знаю, что мне делать.
Вот он.
Шибболет.
Чем ближе он подходил к пятьдесят первому дню рождения, тем больше усиливалась его тревога. Он был уверен, что в любой момент может упасть замертво, совсем как его отец. Боль, которую Харлан испытал, глядя на умирающего отца, не исчезла; она стала еще острее, проявилась в виде возрожденной травмы, дурного предчувствия и навязчивой идеи о смерти. Процесс написания текстов пострадал, так как пострадал сам Харлан. То, что он перевалил рубеж пятидесяти одного года, не только не избавило Харлана от тревоги; отсутствие цели у Харлана даже усилило ее. Он установил предел на горизонте своей смерти, и осознание того, что он еще жив, лишало его мужества. В результате Харлан чувствовал, что сбился с пути.