Клятвы верности

— Вот так всю жизнь доказываешь, что тянешь и что достоин. Сносишь вещи, из-за которых другие мужики давно бы ушли. Получаешь по морде от людей отца своей возлюбленной. Будучи отпижженным до кровавых соплей, отключаешь инстинкт самосохранения и добиваешься своего, а потом оказывается, что даже этого может не хватить, чтобы остаться вместе. Обидно, наверное? Как думаешь?

Плеснув себе на самое донышко коньяка, отец делает небольшой глоток и морщится.

Это риторический вопрос, не требующий ответа. Но я бы всё равно не ответила, потому что язык почему-то намертво прилипает к нёбу.

Воспоминания звучат буднично, как что-то незначительное. Подумаешь, здоровые лбы отмудохали несовершеннолетнего парня-детдомовца, за которого некому было вступиться.

Я впервые слышу об этом. Что разговоры тет-а-тет были — знаю. Что применяли силу — нет.

Меня потряхивает. Растрёпанные в хлам нервы делают меня невыносимо чувствительной. Внутренности скручивает жгутом.

Мне больно за мужа. За того шестнадцатилетнего Святика, который искренне верил, что за любовь нужно бороться.

— Ты бы хоть попрощалась с ним, Тася, — продолжает сыпать советами отец, наливая вторую порцию коньяка. — Времена в городе нынче не из простых. Взрывы, поджоги, подставные ДТП. А твой Святик и без того ходит по краю.

Я хочу хрипло спросить почему, но этого не требуется. Отец и без того пускается в длинный монолог, не давая мне вставить ни слова.

Тон хлёсткий, с нотками нравоучения.

Какими бы сложными ни были наши отношения, отец никогда по-настоящему меня не отчитывал и не наказывал. А теперь, кажется, делает и то и другое. Во всяком случае, щёки горят так, будто по ним надавали пощёчин.

— Что смотришь? — кривовато усмехается он. — Не знала, что на твоего хорошего мальчика ещё с семнадцати лет были заведены дела толщиной с энциклопедию? Или не догадывалась, что Грек не меценат и поначалу башлял ему огромные деньги вовсе не за заполнение накладных? Мальчик, отлично владеющий боксом и по уши влюблённый в девочку-принцессу, которой нужно соответствовать — это человек с очень серьёзной мотивацией.

По позвоночнику струится пот.

Мне так жарко, что ворот блузки кажется удавкой.

— Ты сам привёл его к Греку, — сипло проговариваю.

— Привёл. Но не заставлял его принимать те решения, которые он принимал потом. Ты же не думала всерьёз, что в порту можно заработать на машины, квартиры, украшения и путешествия исключительно по белым схемам? Нет, конечно, Тась. Ты же у меня не настолько глупая, правда?

Не просто глупая — дура дурой. Потому что слишком многое оказывается совсем не таким, каким я привыкла это видеть.

Голова идёт кругом от обилия информации.

У меня не стыкуется. Диссонанс. Будто речь идёт о двух разных людях.

Залпом осушив стакан с соком, я с трудом проталкиваю воздух в лёгкие.

— У Святослава такой послужной список, что отмыться было бы настоящим чудом, — продолжает рассуждать отец. — Хотя после смерти Грека он пытался. Честно пытался.

В гостиную заходит мама, рассказывая о том, что тирамису не удался, потому что крем почему-то не держит форму. Она посмеивается, разбавляя густое напряжение между нами. А я раздражаюсь. На всех, кроме себя. Хотя прекрасно понимаю, что сама далеко не святая.

— Не делай вид, что ни при чём, пап, — цежу сквозь стиснутые зубы. — Что это не ты все двенадцать лет провоцировал и унижал моего мужа. Выискивал в нём недостатки и вставлял палки в колёса. Пытался указать ему на его место, которое, конечно же, блядь, было не рядом со мной.

Мама осекается, застывая на полпути и, кажется, понимая, что немного не вовремя со своим тирамису. На фоне происходящего её проблема выглядит до нелепого незначительной.

Крем поплыл? Да и плевать на этот крем.

— Тон свой сбавь, Тася, — одёргивает отец.

Он хвалит обескураженную маму, забирая у неё из рук креманку с десертом.

Возвращает мне уже не такой жёсткий взгляд, как до этого. А мне кажется, что меня до сих пор хлещут его слова.

— Сделай что-нибудь, — глухо прошу.

Пожалуйста.

— Что? — переспрашивает папа, делая вид, что не понял.

— Сделай что-нибудь. Помоги ему. Как-нибудь. У тебя же есть для этого все возможности, — настаиваю я.

Мама ставит передо мной креманку. Пытается погладить по спине, но я качаю головой, давая понять, что не нужно.

За всю свою семейную жизнь я не помню ни единого случая, чтобы звучала так жалко и о чём-то таком просила. Мы справлялись сами. Я думала, что нормально справлялись. Искренне считала, что удача нам улыбается, обстоятельства благоволят, а всё хорошее, что у нас есть, — результат трудолюбия и взаимной любви.

Как бы не так.

— У меня самого проблем выше крыши, — чеканит отец. — Повторяю: сейчас не лучшие времена. И если ты думаешь, что я в чём-то порядочнее или чище, спешу тебя расстроить.

Скрипнув стулом, я встаю из-за стола и направляюсь на выход. Я приехала сюда за утешением, а получила ещё больше поводов не спать по ночам и мучить себя бесконечными мыслями.

— Тася, а как же десерт? — летит вдогонку голос мамы.

Я взмахиваю рукой, ускоряясь.

Мне никогда не было настолько душно в родительском доме и никогда не было здесь так паршиво. Поэтому я буквально вылетаю на улицу, делая долгожданный глоток свежего воздуха и больше не пытаясь подавить желание заплакать.