Великолепие смерти

Она мгновенно поменялась бы местами с Джеймсом, если бы могла. Я чувствовал это, наблюдая за ней, когда она стояла над его телом. Она называла себя злодейкой, но понятия не имела, что я уже носил эту корону и давно заявил на нее права. Я нес ее грехи как свои собственные.

Джеймс никогда не заботился о ней, об их семье. Его внимание всегда было на любовнице и ребенке, которого она тайно носила. Его последние крики были не для Астории или детей, которых он бросил — они были для Мэри.

Если бы у меня было сердце, оно, возможно, разбилось бы тогда.

Но у меня его не было.

Вместо этого я смотрел, как Астория, бессмертная женщина, отвергнутая мужем, гордо шла по жизни. Она стала изгоем, затворницей, прячась в тени дома сына после смерти Джеймса. И все же, несмотря на горечь и презрение, которые она должна была испытывать, она протянула оливковую ветвь Мэри и ребенку, о котором не была обязана заботиться. Она поддержала их. Перевезла Мэри и ее дочь, Джози, в тихий дом недалеко от сестры Мэри. Астория даже заплатила за обучение Джози в дорогой школе — жест доброты к ребенку, рожденному от предательства.

Астория, женщина, разорванная на части ложью мужа, была той, кто отдавал, кто прощал, кто любил там, где другие сломались. Она была первой, из-за кого я задумался, что могу ошибаться насчет людей. И всё из-за Астории — моей бури,

моего проклятия

…

Я всегда знал, каков мой долг, что требуется от меня. Она была ценой равновесия, неизбежным завершением запутанных нитей судьбы. В моем мире не было места сомнениям, не было места ошибкам. Жизнь и смерть были двумя сторонами одной монеты, и я всегда играл свою роль без колебаний.

Но сейчас, в тишине ночи, сидя с ней, вдыхая ритм ее жизни, я почувствовал, как что-то сдвинулось. Сначала это было едва уловимо, подозрение на задворках сознания. Напоминание, что, возможно, не всё так, как кажется. Она стала загадкой, которую я не мог разгадать — противоречием, которое не мог игнорировать.

Она была проклятием, да. Но она была и чем-то большим. Чем-то, что угрожало жесткому порядку, за который я всегда цеплялся. Я чувствовал это в том, как она двигалась, как она смотрела на меня, как она заставляла меня сомневаться во всем, что я знаю о долге и равновесии.

И это пугало меня.

Я не мог позволить себе таких чувств. Не к ней. Не к кому-либо другому. Потому что если бы я позволил — если бы я ослабил бдительность — то что стало бы со мной? Что стало бы с тщательно выстроенным миром, который я создал вокруг себя?

Она резко вздохнула, ее ресницы затрепетали, голова склонилась, словно ей снился беспокойный сон. Я смотрел на нее, будто на настоящую бурю, и задавался вопросом, что влекло меня к ней и почему она была такой непохожей на других…

Она цеплялась за жизнь с интенсивностью, которую я никогда не мог понять.

Любовь — занятие для тех, кто из плоти и крови — была для меня бессмысленной. Моё существование словно распалось на части, и его обрывки проникали в мир, связывая меня с источником моего происхождения. Оно напоминало, что как бы я ни жаждал того, что мучило меня с самого начала сознания, я никогда не смогу этого обрести.

У людей всё было гораздо проще.

Но даже этого они не могли понять. Без конца и без связи — в чем смысл?

Я завидовал живым, потому что они могли умереть, и именно потому, что они могли умереть,

они жили

.

Равновесие всегда было простым: я отдавал то, что было должно. Не больше, не меньше. Жизнь и смерть, судьба и последствия — у всего был свой порядок. Но теперь, из-за нее в моей жизни, этот порядок начинал разрушаться.

Ничто не дается без цены. И я знал, глубоко внутри, что моя расплата наступит очень скоро. Но я понятия не имел, какой она будет или смогу ли я выжить, когда она придет.

И, думаю, в этом вся трагедия…

У Смерти нет выбора.