Страница 18 из 116
Глава пятая
Астория
Октябрь 2018 г.
Я
узнала о бремени проклятия Темпест давно.
Я часто носила его как пальто — эдакое теплое место, чтобы спрятаться. Временами это был камень, привязанный к спине и заставляющий меня сгибаться под своей тяжестью. По большей части оно преследовало меня, так же как скорбь цепляется за печаль, и я ловила себя на том, что кричу в небеса, пытаясь затеять бой, который уже проиграла.
Мое сердце сжималось, когда я наблюдала, как моя бабушка меняется рядом с незнакомыми людьми. Мы могли быть в магазине, когда они спрашивали ее имя. Она замолкала, на ее лице отображалось беспокойство, когда она пыталась вспомнить, как называла ее мать. Она называла вымышленные имена, каждый раз разные, потому что если бы она попыталась использовать одно и то же, оно тоже исчезло бы…
Из нашей памяти и из ее собственной.
Исчезло, унесенное какой-то подавляющей силой, которая нависала серой тучей над нашими головами. Вымышленные имена не давали ни принятия, ни стабильности, и она стала затворницей, изредка покидая наш коттедж у моря в Род-Айленде.
Для меня не имело значения, что она не могла вспомнить свое имя. В имени было нечто большее, чем просто звук, которым можно себя называть.
У моей матери была совсем другая история. Моя бабушка рассказывала мне истории о юности матери, о том, какой яркой личностью она была и как легко заводила друзей.
Она дала ей имя Люси и часто называла «мой маленький свет», потому что радость следовала за ней, тянулась, как рассеянный солнечный свет сквозь деревья. В этот самый свет влюбился мой отец.
Моя мать была на седьмом месяце беременности мной, когда ей исполнилось двадцать два, и проклятие изменило для нее всё.
Проклятьем Люси была жизнь, полная горечи и гнева. Ее ядовитые и недобрые слова проникали глубоко в сознание, разрывая его на части, пока не оставалось ничего, кроме сожаления и скорби. Поначалу это мучило ее, и она часто закрывала рот рукой, а ее глаза расширялись от стыда.
Можно извергать яд лишь до тех пор, пока твое сердце не сгниет, становясь похожим на твои мысли.
Ко всеобщему удивлению, мой отец, хотя и не был женат на моей матери, продержался дольше всех. До тех пор, пока даже он не смог выносить ее жестокость.
Когда я родилась, Люси назвала меня Девлин — имя, которое она выбрала сама из-за его значения —
дурное предзнаменование
. По ее словам, зачем давать ложную надежду ребенку с многообещающим именем?
Например с таким, которым её назвала её собственная мать
. Мой отец, который устал от апатии матери, дал мне второе имя:
Астория
.
Как рассказывала моя бабушка, ссора была долгой и жестокой: мать охватила ярость, а у моего отца появился синяк под глазом. В конце концов, у меня остались от него две вещи: имя его матери и запечатанное письмо, на котором это имя было небрежно написано.
Я часто задавалась вопросом, какой была бы моя жизнь, если бы мою мать не было так трудно любить, но, с другой стороны, теперь, когда прошло достаточно времени, я поняла…
Она никогда не была в этом виновата по-настоящему. Виной всему было проклятие, и ее гнев был всем, что осталось от нее. Из-за него я лишилась отца и оказалась отрезанной от внешнего мира в коттедже у моря с одной женщиной, проклятой жить без имени, и с другой, которую я должна была называть матерью, но знала только как Люси. Женщина, которая дала мне только имя и больше ничего.
Прошло десять дней с тех пор, как я в последний раз видела Смерть. Наконец набравшись смелости пойти домой и отдохнуть, я сидела на своем потертом кожаном диване, разбирая сумки. Можно подумать, что трудно уместить всю свою жизнь в две сумки, но это не так. Когда доходит до дела, оказывается, что не так уж и много вещей, без которых нельзя обойтись.
Поверьте мне, я знаю.
Я заполнила одну спортивную сумку одеждой и туалетными принадлежностями, а другую — важными документами и памятными вещами из моего прошлого. Мне многого не нужно. За последние десятилетия это был самый долгий период, когда я оставалась на одном месте, и при этом передо моими глазами была пустая квартира.
Единственными важными для меня вещами были письмо моего отца и книга моей матери. Для человека, прожившего так долго, как я, мне было нечем похвастаться.
У меня была дурная привычка ходить на распродажи имущества, глядя на комнаты людей, забитые вещами. Мои глаза горели, словно я шла по своим собственным пустым залам, оплакивая воспоминания, оставленные позади. Это были просто вещи, но обширные коллекции фарфора, упакованные и помеченные «Для внучки», или странные картины, сваленные на чердаке, заставляли меня рыдать. Это была обыденность. Символы их жизни.
Честно говоря, это было жалко.
Никому
не нужны
рождественские украшения на три елки или сезонные солонки и перечницы. Но, держу пари, их дети однажды будут рассказывать истории об этих, казалось бы, бессмысленных предметах. Это заставило меня ценить книгу, которую я храню, даже если она от человека, с которым у меня были натянутые отношения.
Мой телефон зазвонил, когда я пересчитывала пачку наличных на журнальном столике, засовывая ее в сумку вместе с документами, которые нужно будет уничтожить.
— Ты нашел? — спросила я, не утруждая себя любезностями.
Голос мужчины был таким же, как всегда, механическим и резким.
— Вестибюль отеля «Фэрмонт», сегодня в шесть вечера.
Я повесила трубку. Немо ничем не помог, когда дело дошло до изучения моего проклятия. Ишани была единственной причиной, по которой я искала ответы, так как ее вопросы побудили меня задуматься, были ли слова Смерти обоснованными. Могу ли я разорвать свое проклятие?
Мне только недавно стало любопытно, как это сделать. Передача проклятия прервалась со смертью моей дочери в 1938 году. Трагически, и, думаю, не случайно, мои сыновья так и не женились и не завели детей. Возможно, проклятие досталось и им, молчаливое и жестокое. Других женщин Темпест не было, и, если бы не мое бессмертие, его злоба умерла бы вместе с Беатрис.
Имя Пайпер вспыхнуло на экране с уведомлением о сообщении. Когда сегодня утром она выпроваживала меня из больницы, то велела оставаться дома несколько дней.
«Сходи куда-нибудь с друзьями, выпей, переспи с кем-нибудь — я не знаю!»
— кричала она, когда я пятилась из палаты.