Моряк

— Пойдём. Я знаю уютный бар совсем рядом. Крошечное местечко, ничего особенного, зато тихо.

Он обхватывает её за талию и ведёт через толпу, свободной рукой отстраняя людей.

— Подожди, мне только в туалет, — говорит она, надеясь получить возможность позвонить Догге.

— Потерпишь пять минут — не придётся двадцать стоять в очереди.

Она выходит с ним на улицу, слышит грохот скейтборда Ханнеса и надеется, что Стефан снимает Сириуса телеобъективом.

На тротуаре курят две женщины.

— Какой шум, не понимаю. Невозможно думать, — говорит он.

— Как ты сказал, называется бар, куда мы идём?

— Не помню, но он вон там. Столик обычно легко найти.

Он ускоряет шаг, удаляясь от камеры, словно знает, что съёмочной группе придётся сначала собрать оборудование и только потом идти следом. Бьянке надо вычислить Сириуса, вытащить факты, по которым его можно будет установить.

— Ты говорил о римской поэзии, но сам её изучал? — спрашивает она и останавливается перевести дыхание.

— Нет, случайно вышло. Девушка, с которой я встречался, изучала литературоведение, я заразился… Особенно римским эпосом. В нём что-то есть — страсть, ещё до христианства… Жаль, что я не знаю латыни.

Он тянет Бьянку дальше, ускоряется, огибает угол и идёт по улице, названия которой она не знает. Людей почти нет. Старушка с маленькой собакой исчезает в подъезде. По поперечной улице проезжает курьер службы доставки.

— Ты точно знаешь, где этот бар? — спрашивает она, с трудом сглатывая.

— Конечно.

— А это вообще какая улица?

— Если хочешь куда-нибудь ещё…

— Нет, — перебивает она. — Просто мне нельзя опаздывать.

— Выпьем по бокалу. Пойдём. У меня столько вопросов, столько всего хочу про тебя узнать… Идём, увидишь, — уговаривает он.

Она нерешительно следует за ним в тёмный переулок.

— Ещё далеко?

— Вон там, — говорит он и ведёт её вверх по склону.

Бьянка останавливается, наклоняется поправить туфлю, потом выпрямляется и смотрит на него. Между его бровями появилась раздражённая складка. Переулок, уходящий под уклон, совершенно пуст. Вдали слышна сирена. На электрическом шкафу стоит детская бутылочка с соком.

— Где ты живёшь? — спрашивает она.

— Хочешь сразу ко мне?

— Нет, просто спросила, где…

— Потому что у тебя очень уж похотливый взгляд, — говорит он.

— Знаешь что, — глубоко вдыхает она. — Кажется, ничего у нас не получится.

— Ничего не получится? Ты сама захотела встретиться, позволила угостить себя вином, стоишь тут с затвердевшими сосками — тебе заплатить, что ли? Чего ты добиваешься?

— Сириус, теперь мы пойдём в разные стороны, — говорит она и отступает на шаг.

— Дай мне шанс. Я его заслужил, — говорит он и хватает её за руку выше локтя.

— Отпусти, — отвечает она, слыша страх в собственном голосе.

Он притягивает её к себе и толкает в кирпичную стену. Затылок сильно ударяется о кирпичный карниз под окном. Обжигает боль, перед глазами вспыхивают маленькие огоньки.

Бьянка поднимает руку, пытаясь удержать его на расстоянии, но он отводит её ладонь, наваливается и мокро целует в шею. Голова снова ударяется о стену, сумочка падает на тротуар. Ноги начинают подкашиваться. Он грубо сжимает ей грудь, втискивает колено между бёдер и задирает платье.

— Ну что, теперь ты мокрая? — тяжело дыша, спрашивает он и запускает руку под трусики.

Бьянка не может убрать его руку — он слишком сильный — и чувствует, как он начинает вводить палец во влагалище. Она трижды изо всех сил бьёт его по лицу, по носу и глазу, прежде чем он перехватывает её руку.

— Шлюха! — ревёт он, второй рукой хватает её за лицо и трижды бьёт затылком о кирпичную стену.

В тот миг, когда Бьянка теряет сознание, она чувствует, что обмочилась.

Пустая винная бутылка падает и катится вниз по склону.

В сгущающейся темноте она чувствует, как кто-то тянет её за обе ноги, спиной по газону — всё быстрее и быстрее.

На одно головокружительное мгновение отец держит её за лодыжки и раскручивает, как пропеллер, в полуметре над землёй — и Бьянка приходит в себя.

Она кашляет, задыхается и понимает, что лежит на тротуаре. Догге сидит верхом на Сириусе и снова и снова бьёт его окровавленным кулаком в лицо.

Почти полночь. Бьянка принимает в спальне ещё обезболивающего, откидывает покрывало, со вздохом садится на край кровати и подключает телефон к зарядке.

Она вспоминает, как Ханнес подбежал и оттащил Догге от Сириуса.

Догге стоял, тяжело дыша, и стряхивал кровь с руки.

Они вместе дождались полиции и рассказали о нападении на Бьянку, сексуальных домогательствах и попытке изнасилования.

У всех проверили документы. Догге честно признался, что, возможно, перестарался, но боялся, что Сириус тяжело покалечит Бьянку.

Полиция задержала Сириуса и объяснила, что всех присутствующих вызовут на допрос, затем уехала. Бьянка и Догге взяли такси до отделения неотложной помощи Южной больницы. Догге был зол и отворачивался, когда она пыталась с ним заговорить.

Вскоре после одиннадцати Бьянку осмотрели и перевязали, а Догге наложили три шва на костяшки пальцев.

Он показал сообщение Сильке: Сириус только что освободился из тюрьмы Эстерокер, где провёл три с половиной года за тяжкое изнасилование.

Значит, нашим убийцей он быть не может, написала Сильке.

Бьянка ложится, натягивает одеяло, выключает лампу — и тут же включает снова.

Сегодня пусть горит свет.

Она старается не думать о жёстких руках Сириуса, его дыхании, слюне на шее, о том, как он вдавливал в неё палец.

Она чувствует себя одинокой как никогда, неудачницей, дурой, грязной. Хотя знает, что от этого ей только станет хуже, открывает телефон и прокручивает контакты до «Мама».

Сжимает губы, чтобы не заплакать. Сейчас сильнее всего на свете ей хочется разбудить мать — только бы услышать её голос.

Может быть, мама передумала. Может, ночами лежит без сна и думает о дочери, но сама слишком стыдится позвонить.

Бьянка снова откладывает телефон, натягивает одеяло повыше, закрывает глаза и надеется вскоре провалиться в сон.