Моряк

Финниан Фэннон, шестьдесят шесть лет, вырос в Ирландии, младший из семерых сыновей. Сорок лет служит священником на Гаити. Ещё при жизни приобрёл репутацию человека, ведущего образцовую жизнь, и рассчитывает после смерти быть объявленным «досточтимым» — это первый шаг процесса канонизации.

Финниан постоянно повторяет себе, что он «слуга Божий», и всякий раз заставлял себя благодарить Бога за испытание, когда Рим не прислушивался к его убеждению: даже демоны способны обратиться и получить прощение.

Иуда Искариот стоит к нему спиной, опираясь левой рукой о стену, а Лилит сидит в дальнем конце комнаты и кормит грудью маленького Белиала.

Финниан шепчет молитву, пока крупный мужчина по ту сторону стекла медленно поворачивается к нему.

— Áve María, grátia pléna, Dóminus técum. Benedícta tu in…

Финниан пришёл встретиться с демоном лицом к лицу, простить и спасти от ада.

Иуда — пожилой мужчина с белыми волосами, загорелым морщинистым лицом, в изношенных льняных брюках цвета земли, рубашке чуть светлее и простых сандалиях со шнуровкой. Опустив лицо, он тяжело входит в ближайший к стеклу круг света и останавливается.

В протезе руки отца Фэннона спрятаны контейнер с цианидом натрия, способным проделать отверстие в твёрдом иридиевом покрытии стены, и контейнер с царской водкой — единственной кислотной смесью, растворяющей золото.

Самое слабое место клетки — по краям окна, где стекло крепится к массивной стене.

План — выпустить Иуду.

Отец Фэннон знает: Иуда настолько сильно накачан наркотиками, что едва ходит, а после освобождения всё равно останется внутри высоковольтного барьера.

Когда они окажутся лицом к лицу, Финниан примет искреннюю просьбу Иуды о прощении, причастит его и спасёт душу.

Уставший старик неподвижно стоит перед Финнианом. Кажется, от стыда и вины Иуда не способен поднять глаза.

— Иуда, я думал о тебе, — говорит Финниан по-арамейски.

— На моих плечах ненависть человечества, — слабо отвечает мужчина.

— Я думаю, тебя подобрали с земли и ты несёшь столько же вины, сколько один из гвоздей, пробивших руки Иисуса… Ты был необходимой частью великого замысла Бога. Без тебя не существовало бы прощения.

Старик раскрывает ворот рубашки и показывает старый шрам вокруг шеи от верёвки, которая затянулась, когда он повесился, не выдержав тяжести роли, избранной для него Богом, хотя мог получить прощение и оправдание.

— Я любил Иисуса, — говорит Иуда и смотрит на Финниана глазами, полными слёз.

Кхолоса Мбане нервно чешет предплечье, когда крупный мужчина, которого церковь называет Иудой Искариотом, садится на пол перед стеклом и спокойно ей улыбается.

— Маленькая милая Кхолоса… Такая умница — лишь бы папа гордился.

— Я… я среди тех, кто позаботился, чтобы ты никогда не вышел на свободу, — отвечает она, надеясь, что дрожь не слышна.

— Лучшая ученица в классе, активистка баптистской общины, — продолжает он. — Инженер, стипендиат, специализированная программа в Стэнфорде… а между ног всё равно жжёт.

— Что ты имеешь в виду? — говорит она и начинает мысленно читать «Отче наш».

— Твой отец знал, что происходит.

— Ничего не происходило, — медленно и отчётливо произносит она.

— Кроме всех тех ночей, когда у матери было дежурство, а ты просыпалась с такой тяжёлой головой, что весь день не могла думать.

— Я не хочу с тобой разговаривать. Я хочу увидеть Лилит. Я только ради неё…

— Она не какая-то там чёртова угнетённая богиня, — перебивает он.

— Позови её.

— Если подтвердишь, что знаешь: отец выходил курить и выкуривал столько сигарет, сколько было нужно богатым друзьям твоего старшего брата, чтобы закончить с твоим бесчувственным телом.

— Хватит, — говорит она и замечает, как слёзы текут по щекам, попадая на губы.

— Сначала ты понятия не имела, ты была совсем ребёнком. Но несколько лет спустя, тебе только исполнилось тринадцать, однажды ночью тебя разбудил взрыв машины на улице… Ты встала с кровати и увидела сперму, текущую по внутренней стороне бедра.

Кхолоса чувствует, как дрожит рука, когда она поднимает пластиковую крышку и нажимает кнопку экстренного вызова на стене.

— Но ты не испугалась, — говорит Иуда. — Ты почувствовала гордость…

Воздух в клетке сереет от опиумных паров.

— Ты возбудилась и…

Иуда умолкает и оседает на пол. Маленький мальчик уже свернулся в углу. Лилит опирается о стену обеими руками, пытается удержаться на ногах, но вынуждена опуститься на колени.

Густав только что объяснил Лилит, что не может заключать с ней никаких сделок, независимо от условий, когда в комнату хлынули пары опиума и она, кашляя, осела на пол.

Теперь Лилит встаёт на четвереньки, шатко ползёт вперёд, медленно садится, прислоняется спиной к стеклу и поворачивает лицо в профиль.

— Что… что ты… сказал? — устало спрашивает она. — Я… я забыла, что… что…

— Вы демоны, обладающие необычайными силами, — говорит Густав. — Но всё равно ваша участь оказалась довольно тяжёлой: вас держали в плену, взаперти и…

— Это не наша участь, — перебивает она и облизывает пересохшие губы. — Тысяча лет — всё равно что моргнуть. Нам некуда спешить… ещё никому не удавалось продержать нас в плену достаточно долго, чтобы мы вообще обратили на это внимание… Потому что всегда приходят войны, революции, ураганы, землетрясения — и мы снова на свободе…

Лилит с трудом поднимается, поворачивается к стеклу, широко расставляет ноги и насмешливо смотрит на него.

— Вы падшие ангелы? — спрашивает он.

— Ха-ха, — отвечает она. — Скорее уж ангелы — это падшие демоны.

— Значит, ангелы существуют?

— Ты похож на ангела, ходишь как ангел…

На глазах Густава Лилит снова превращается в Монику — только такую, какой та выглядит сейчас: красивую женщину средних лет, с веснушками и светлыми волосами, взъерошенными морской водой. На ней туфли на танкетке и плавки Versace.

В одной руке она держит солнечные очки и верх от купальника. Жемчужное ожерелье спускается низко между обнажённых грудей.

— Прости, но ты ведь уже видел меня голой… Я не знаю, как сказать это так, чтобы не прозвучало неправильно, но с Бобом мне ужасно скучно. Ну, ты понимаешь, в этом смысле.

— Прекрати, — шепчет он, чувствуя, что спина мокра от пота.