Страница 92 из 215
Глава 18
От автора: AU — часть канона изменена сознательно, не по незнанию, так что «это не канон» в комментариях можно не писать, я в курсе. И простите за долгую паузу и короткую главу: был в командировке, времени на фанфик почти не оставалось. Спасибо, что дождались.
Стратегическая ракета — вот кем хорошо быть. Тебя стерегут, тебя делят, на тебя молятся — и боятся дохнуть в твою сторону.
Я лежал на пледе, закинув руку за голову, и лениво катал эту мысль — просто так, ни к чему. День был из тех, ради которых стоит помереть пару раз: солнце сквозь листву, трава нагрелась, рядом чай. Чай, правда, я проворонил — заслушался, и он остыл. Не жалко. Жасминовый, зелёный, его и холодным пить можно, а слушал я того, ради чего чай и стынет.
Орудзи играл.
Он сидел напротив, подобрав ноги, и вёл что-то долгое и светлое на своей дудке — длинной, поперечной, в семь ладов. Как зовётся, я не помнил, хоть убей. Орудзи мне говорил, и не раз — раза три, кажется, с тем тихим удовольствием, с каким человек называет дорогую ему вещь. А у меня не задержалось. Память у меня такая: важное держит намертво, а пустяки вымывает начисто. Видно, и впрямь старик во мне просыпается — ворчит, что незачем помнить, как у соседской дудки имя.
Имя и ни к чему. А вот играл Орудзи так, что у меня по рукам шла мелкая дрожь — не от холода, от музыки. Два года я прожил без единой ноты, в Руконгае не до песен, и сам не знал, до чего изголодался, пока не услышал вот это за стеной в первый раз. С того и сошлись. Сперва полез к нему из-за музыки — а после оказалось, что и человек он простой, незлой, без второго дна. Среди здешней знати редкая находка.
Аямэ ему подыгрывала.
Девочка из Кучики сидела чуть в стороне, прямая, как ей и положено, и перебирала струны на своей трёхструнке — название я и тут не держал, обзывал про себя по-свойски и помалкивал, чтоб не позориться. Играла она ровно, по нотам, без особого огня — но за Орудзи шла след в след, не сбивалась, и этого было довольно. В паузах между вещами ставила инструмент на колени, отпивала чай мелкими глотками и роняла иногда строчку-другую старых стихов — негромко, будто не нам, а так, в воздух.
А теперь — почему ракета.
Штука простая. Сила во мне такая, что добром не кончится, если обойтись с ней сдуру. Я это знаю, и они это видят — те, кто меня сюда впустил и теперь приглядывает. Большая мощь всем нужна: каждый рад прибрать её к рукам и приставить к делу. Но никто, если не дурак, не захочет, чтобы досталась она тому, за кого поручиться нельзя.
Тут ведь как. Дай мне завтра настоящий меч, занпакто, выучи драться по-здешнему — и выйдет оружие, какого у них в строю, может, и нет. Только оружие это ходит само, думает своей головой и слушается одного себя. Велят ударить — ударю, если сам захочу. Не захочу — не ударю, хоть кол на голове теши. А решу ударить по-своему — кто меня удержит? Кто ж этакое пустит в строй, не примерившись сто раз?
Да что занпакто. Меча мне для беды и не надо. Сила такого роста сама рвётся наружу, и держать её в узде — труд, всякий день, всякий час. Расслабься я, отпусти хоть вполовину — и тех, кто послабее вокруг, моё давление сотрёт. Не ударю, не замахнусь даже. Просто ослаблю узду — и человека не станет. Был — и развоплотился. Это уже не сабля. Это ходячий мор.
Где-то рядом Орудзи примолк, перевёл дух и завёл новую вещь — повыше, посветлее. Я заслушался и на миг потерял нить. Потом поймал обратно.
Так что меня проверяют. И правильно делают.
Я ведь, если разобраться, лезу к ним в спецвойска. А туда с улицы не берут, будь ты хоть первый боец на десять миров. Силу показал — это полдела. Им надо знать, какая при ней голова. Дурак с дубиной набьёт шишек себе; дурак с этакой мощью — всем вокруг. Так что пускать меня внутрь или нет — силу они уже видели, дело не в ней. Дело в том, что я за человек.
А человека за пару дней не разглядишь.
Резкое было всего раз — тот сенсей с боккэном. Я его прошёл, головы не потерял, крови не пролил. Думал, после такого отстанут. Не отстали. Такого больше не устраивали, а наблюдатели как висели у меня на хвосте, так и висят — изо дня в день, неотступно. Складывал я это и так и эдак, и всякий раз выходило одно: один раз дёрнули — поглядели, как держусь под ударом; теперь глядят, как держусь без удара. День за днём. Кто я, что я, с чем меня едят.
Их понять можно. Я бы и сам так делал.
И ведь не одним хвостом дело обошлось.
Занпакто нам всё не выдавали. Тем, кто помладше классом, мечи раздали давно — я слышал краем уха, как в столовой младшие хвастались своими, ещё немыми, неназванными, но уже собственными. А у нас в Первом — тишина. Тянули и тянули, без объяснений, как тут заведено. Первый класс особый, в офицеры метит, его и разбирают дольше; так я себе это поначалу и растолковал. Растолковал — пока не заметил остального.
А оно было вот какое. Где-то к концу первого месяца Академия начала обрастать печатями.
Не теми, что на виду, — учебными, которые нам показывают на занятиях. Эти были тихие, спрятанные: вшитые в стену, под половицу, в притолоку. Глазом не увидишь. Но я не глазом смотрю. Маска моя глушит наружу, а внутрь, к чутью, не лезет — так и задумано. И чутьё мне говорило: вон сидит конструкт, и там, и вон там ещё. Сканеры. Слушают рейацу.
В начале года их не было — это я помню точно, я по приезде всё кругом обнюхал по старой привычке. Появились потом, разом, за несколько дней. И не где попало, а как раз там, где бываю я. Учебные залы — ладно. Столовая — допустим. Но их и в комнату мне вшили, и — это я особенно оценил — в баню.
В баню. Сканер в помывочной.
Я долго не мог взять в толк, на что был расчёт. Маску я не снимаю — ни в воде, ни во сне, никогда; кулон на шнурке прирос ко мне крепче родимого пятна. Так что подсматривали они в полное удовольствие, а считывали всё тот же приглаженный фон, что и везде. Сидит голый мужик в лохани, и хитрый конструкт в стене старательно снимает с него ровно то же, что снял бы у дверей казармы. Не знаю, кто это придумал, но воображаю, как он чесал в затылке над пустым уловом.
И ещё занятное: на других сканеры будто и не отзывались. Народ ходит мимо них толпами — молчат. Ждут одного меня. Под меня и поставлены.