Страница 91 из 215
Я за свои жизни повидал женщин, которые такими разговорами вынимали из мужчин военные тайны вместе с душой. Профессионалок, у которых каждый взгляд стоил денег и каждая пауза была выверена до вдоха. На их фоне девочка рядом со мной выглядела как первоклассница, читающая стихи на табуретке: всё выучила, всё помнит — и ничего живого. Её отправили работать, не научив работать. Дали урок, велели сдать — и она сдавала, честно, старательно, по пунктам, сбиваясь и краснея на каждой сбивке.
Злиться на это было невозможно. Умиляться — сколько угодно.
А один раз из-под выученного проглянуло живое. Я в очередной раз ушёл от вопроса — издалека, мол, бывал там и сям, — и она вдруг забыла улыбнуться по счёту. Посмотрела на меня прямо, по-настоящему, и спросила совсем не по уроку:
— Вам ведь смешно сейчас, да?
И сама испугалась, что спросила.
Вот тут она мне понравилась. Не та, выученная, со свитком вверх ногами, — а эта, на секунду настоящая, с досадой в голосе. Живая девочка, которая видит, что у неё не выходит, и которой это надоело.
— Нет, — сказал я. И не соврал ни словом: — Мне давно не было так приятно беседовать.
Она моргнула, не зная, куда это положить. Решила не разбирать — собрала свои свитки, оба, поклонилась ровно настолько, насколько положено, и ушла, ни разу не позволив спине дрогнуть.
А я остался сидеть над Эйдзо и думал.
Кучики. Вот и первый ход от больших. Не управляющий с предложением, не приглашение в дом, не серьёзный разговор в кабинете — девочка со свитком, румянцем и заученными вопросами. Самый осторожный ход из всех возможных: и не ход вроде бы вовсе, а так, студентка любопытствует. Всегда можно сделать вид, что ничего и не было.
Зачем именно она — гадать можно было до утра. Прощупать. Приручить. А может, и дальше: в старых домах сильную кровь не нанимают — её вводят в семью, и девочки для этого подходят лучше управляющих. Может, так. Может, эдак. Спрошу — соврут.
Я свернул Эйдзо и пошёл к себе.
Что ж. Сам фонил — сам и принимай гостей.
У себя я сел подбивать итоги.
Привычка старая: кончился день — посчитай, что он тебе принёс. В Руконгае я считал брёвна и мешки, тут счёт пошёл потоньше.
Считал я вот что.
Сенсея нам заменили в тот же день — без объяснений, тихо, как тут делается всё. Дзандзюцу теперь вёл старик, который обычно занимался старшими группами. А про прежнего я походя расспросил старшекурсников — кто таков, давно ли учит. И услышал занятное: никто его толком не знал. Появился в Академии в этом году. Раньше его здесь не видели.
В этом году. Аккурат к моему набору.
Может, совпадение. Молодых наставников нанимают каждый год, кто-то из них дурак — дело житейское. Но уж больно складно легло одно к одному. Новый сенсей, который с первого взгляда невзлюбил самого приметного новичка. Который вызвал его на третьем занятии и бил на слом, без скидок, на глазах у всего строя. И наблюдатели — те, что пасут меня с первых дней, — которые именно в тот момент подались вперёд и смотрели так, будто ради этого и сидели.
Если сложить, выходило похоже на проверку. Не мастерства — какое мастерство на третьем занятии. Выдержки. Стоит некто с силой капитанской меры, и никто не знает, есть ли у этой силы голова. Дёрни его прилюдно, ударь всерьёз, дай законный повод — и смотри. Сорвётся, изувечит — значит, зверь, и говорить с ним надо как со зверем. Сдержится — значит, с ним можно говорить.
Я сдержался. Пара оплеух и поклон — мягче некуда, хоть по дворянским меркам, хоть по казарменным. Если это был экзамен — я его сдал. Если не было — проучил дурака. Тоже не убыток.
А наверняка я не знал и знать не мог. И ладно. Я давно не путаю «складно выходит» и «так и было» — на этой путанице горят люди поумнее меня.
Дальше по счёту шла девочка.
Тут и считать было нечего, всё на виду: большие дома присмотрелись, прикинули — и сделали первый ход. Осторожный, мягкий, с возможностью всё отыграть назад. Девочка со свитком — это не предложение. Это вопрос: а поговорить с тобой вообще можно?
Можно, можно. Говорите. Я даже отвечать буду — ни о чём, зато вежливо.
И вот что выходило по итогам, если совсем честно. Две недели в Академии — а вокруг меня уже: дворянский молодняк со своими услугами, слежка на полный день, странный сенсей с очень удобной злостью и Кучики со своей девочкой. Густовато для тихого студента.
А ведь я сюда шёл за неприметностью. Серым мальчишкой из толпы, помните такого? Тихо отучиться, тихо взять своё, тихо уйти.
Смех один.
И винить, кроме себя, некого — вот что главное. Это я выставил на экзамене силу капитанской меры. Сам, своими руками, по собственной дури. Выставил бы в десять раз меньше — жил бы тише воды. Ни слежки, ни лишних уроков, ни девочек. Но — выставил.
Значит, так тому и быть. Будут щупать — пусть щупают. Будут слать девочек — буду беседовать. Будут устраивать проверки — буду сдавать. Терпеливо, вежливо, с улыбкой. Сам заварил — сам и хлебай. И нечего морщиться, что горячо.
Я задул лампу и лёг.
За стеной было тихо. Академия спала — вся, кроме тех, кому положено не спать.
Спокойной ночи, ребята. Завтра будет длинный день.