Страница 88 из 215
В Руконгае я строил вслепую. Всё, что я там слепил — кристаллы, завесу, манок, искру, — я выколупывал из себя на ощупь, на крови, на чужих смертях, потому что спросить было решительно некого. Память о далёком сериале, отсмотренном в первой ещё жизни, давала только контур: общую форму, силуэт, тень от вещи. А внутри силуэта зияла дыра, и дыру эту я латал догадками. Догадки мои чаще сбывались, чем нет. Но знание, добытое на ощупь, всегда обходится дорого.
А тут всё уже было записано. Не мной — до меня. Кто-то уже набил эти шишки, и не по разу, и сел и записал: так — можно, так — не смей. Чтобы следующий не набивал. Я переворачивал лист и тихо умилялся. Цивилизация, она ведь вся про это: чужие шишки, записанные на бумагу.
А ещё это была магия.
В первой моей жизни — той, земной, изначальной — никакого волшебства не было и в помине. Обычный мир, обычные законы: небо да камень, и ничего сверх того. Зато потом, в других жизнях, магия мне попадалась, и не раз. И всякий раз я кидался в неё с одинаковым жаром — разбирать, понимать, пробовать на зуб. Чудо, которого не знал в детстве, не приедается. Сколько ни встречай его — оно остаётся чудом.
А тут — вот оно, на бумаге. Настоящее, рабочее. Выучи, скажи вслух — и сбудется. И тысячелетний дед во мне сидел над «путём связывания номер один» и обмирал, как мальчишка.
Я и сам над собой посмеивался. Сижу, понимаешь, читаю самое начало, азбуку для желторотых, — и сердце колотится. Срам.
А когда первый восторг оседал, я начинал смотреть на это дело иначе — как смотрю на всё, что хочу разобрать до винтика. И видел: мало того что магия, она ещё и разложена по полочкам. Слова перед заклятием — не колдовское бормотание для красоты. Это формула. Берёшь рыхлое намерение, зажимаешь в твёрдую форму — и отливается всякий раз одинаково. И главное: это можно отдать другому.
Вот от этого у меня уже не сердце колотилось. Чесались руки.
День в Академии расчерчен заранее, весь, от подъёма до отбоя. Я думал, взвою. А распробовал — и понравилось. После двух лет, когда каждое утро я сам решал, на что положить силы и кому из мёртвых сегодня не дать умереть второй раз, чужой распорядок оказался почти отдыхом. Звонок — теория. Звонок — поле. Звонок — клинок. Думать, куда себя девать, не приходилось; за тебя уже подумали. Своё дело тут знали.
Первые две недели налегали на теорию, к железу подпускали скупо — час-другой с деревянным мечом, размяться, не более. Оно и понятно: сперва объясни новичку, с какой стороны за силу держаться, потом уже давай её в руки.
С кидо вышло занятно.
Зал был длинный, с земляным полом, утоптанным до камня, и рядами вкопанных столбов по пояс высотой — мишени. Преподаватель, сухой человек с тихим голосом, прошёлся вдоль строя и велел самое простое: первый путь связывания. Стянуть мишень, обездвижить. Связать, а не ударить.
Половина группы взмокла сразу. Я смотрел на однокашников и почти им завидовал: парень слева от меня тужился так, что побагровел, — а с пальцев у него сходила едва заметная дрожь воздуха, и столб стоял как стоял. Им не хватало. Они выскребали из себя искру, чтобы заклятие хотя бы затеплилось.
У меня было ровно наоборот.
Я сложил руки, как показывали, произнёс короткую формулу — и постарался отмерить самую малость. Каплю. Донце капли. А связывание сошло с ладоней, дошло до столба — и столб с сухим треском переломился пополам, будто его не стянули, а ударили обухом.
В зале стало тихо.
— Сигиллит. — Преподаватель смотрел на обломок, потом на меня, и в глазах у него была не злость, а тихая озадаченность. — Связывание держит. Оно не бьёт. Меньше силы. Гораздо меньше.
Я кивнул и попробовал ещё. Меньше — это легко сказать. Сила во мне не привыкла к таким наперсткам; она шла потоком, и я зажимал поток до тонкой струйки, и всё равно для первого круга струйка эта была слишком полноводной. Связал второй столб так бережно, будто пеленал младенца, — он выдержал. Но я успел вспотеть не от усилия, а от того, как старательно я это усилие сдерживал. Смех да и только: вся группа выгребала себя досуха, чтобы дотянуть до нормы, а я обливался потом, лишь бы до нормы не дотянуться.
Учитель кидо после этого приглядывал за мной по-особому. Не злобно — настороженно, как приглядывается мастер к инструменту, который мощнее, чем удобно, и того гляди пойдёт трещиной не там, где надо.
И не он один приглядывал.
И ещё одно я распробовал не сразу: как на меня тут смотрят.
Я ведь ещё ничего не показал. Ни силы в деле, ни нрава — хожу на занятия, ем, сплю. А вокруг меня уже стояла тихая зона почтения: голоса при мне ниже, поклоны глубже, чем положено новичку без известного дома. Тело моё держало спину само, по старой памяти, — а здешние такое читают сходу, их этому с пелёнок учат.
После занятий ко мне подходили. Не запросто подходили — бочком, с поклоном, выждав момент. Сыновья и дочери небогатых дворянских семей. Заговаривали о погоде, о кормёжке, нахваливали зал — а потом, кругами, осторожно, к делу. Откуда я. Кого знаю в столице. Что думаю делать после выпуска. И непременно ввернуть, будто к слову пришлось, чем хорош их дом: связи, земли, родня при должностях.
Прибрать меня к рукам никто из них и не мечтал — не их это полёт, и они это понимали лучше меня. Расчёт у них был длиннее и честнее: вот идёт наверх человек, и пока он ещё студент, пока ничей, — успеть оказаться полезным. Угодить сейчас, чтобы потом, когда поднимется, был должок. Я их не виню. На их месте я бы рассуждал точно так же.
Я отвечал. Помногу и ни о чём. Улыбался, кивал, ронял что-нибудь уклончивое — и человек уходил с полной пригоршней тумана. Откуда я? Издалека. Какие планы? Поглядим. К кому пристану? А вот это славный вопрос. Чем меньше я отвечал, тем загадочней становился, и тем плотней вокруг меня вились. Меня устраивало. Пусть гадают.
А ещё — и это было поинтереснее всей этой возни — за мной приглядывали те, кого я не видел.
Маска глушила фон, не чутьё. Сенсорика работала сама, как слух. И время от времени этот слух ловил чужое внимание — ровное, терпеливое, без суеты. Не однокашник, что косится через плечо. Кто-то поставленный. Кто-то, кому велели смотреть и не лезть. Таких я насчитывал то одного, то двух, в разные дни разных, и держались они умело — не будь я по силе выше любого в этих стенах, не различил бы их вовсе.
Крупные дома пока молчали. Ни заходов, ни подсылов — только это ровное чужое внимание издали. Приглядываются, прикинул я. Не торопятся. Большие игроки не суют руку в воду, не промерив глубины. А меня они пока не промерили.