Bleach: Император душ. Том 1

Глава 17

Ирисы в восточном саду цветут недолго — недели две, потом всё. И в эти две недели мне разрешают приходить туда с ножницами и срезать цветы для своих комнат. Разрешают — это важное слово. В доме Кучики разрешения спрашивают на всё. Я спрашиваю на всё.

В то утро я успела срезать три стебля.

— Одзё-сама. Вас ждёт Кэйдзан-сама.

Слуга стоял поодаль и смотрел в землю. Я положила ножницы. Отец не звал меня неделями. А когда звал — это всегда значило одно: где-то что-то решили. Про меня. Без меня.

Ирисы так и остались лежать на камне.

В кабинете пахло сандалом и старой бумагой. Отец сидел за столом прямой, как всегда, и глаз на меня не поднял — ни когда я вошла, ни когда кланялась, ни когда опускалась на колени у порога. Отец вообще не тратит взгляд попусту. Я никуда не денусь — значит, и смотреть на меня незачем.

— Ты зачислена в Академию духовных искусств, — сказал он. — Набор через восемь дней. Сборы начнёшь сегодня.

Я склонила голову. Слушаюсь. И только с опущенной головой до меня дошло, что он сказал.

Академия. Какая Академия?

Об Академии в моей жизни не было ни слова — никогда, ни разу, даже в шутку. Дочерей наложниц не учат искусствам шинигами. Нас учат другому: чай, каллиграфия, умение молчать красиво. Потому что судьба наша известна заранее: уйти в чужой дом, принести туда фамилию Кучики, укрепить нужную связь. Меча и кидо в этом не было и быть не могло.

— В твоей группе будет учиться человек, — продолжал отец. Голосом, каким перечисляют расходы. — Семья смотрит за ним с того дня, как он объявился в первых районах. Появился из ниоткуда. Узнать о нём не удалось ничего. Ни рода, ни прошлого, ни одного человека, кто знал бы его раньше. Вероятнее всего, пришёл с дальних окраин. Сила в нём — порядка капитанской. Если время подтвердит это — он поднимется высоко. Дом намерен быть к нему ближе прочих.

Тут он на меня посмотрел. Спокойно, серо, никак. У всех старших Кучики один и тот же взгляд, я его знаю с детства.

— Присмотрись к нему. Не спеши. Если он таков, каким кажется, — сблизься. Остальное тебе скажут, когда придёт срок.

— Слушаюсь.

— Можешь идти.

И всё. Вся моя прежняя жизнь кончилась за время, за которое заваривают чай. Восемь дней на сборы, десяток фраз — и ни одна из них не была вопросом.

Восемь дней я собиралась и складывала в голове то, что сказал отец. Выходило всегда одно и то же.

Из ниоткуда. С дальних окраин. Сила капитанского порядка.

Самородков с окраин я видела. Их иногда привозят в Сейрейтей — Готэй подбирает таких по глуши, отмывает и ставит в строй. Огромные, тёмные от солнца, глаза как у зверя, которого накормили, но не приручили. И сила у всех одна: прёт во все стороны, давит на каждого, кто рядом, а хозяин её не держит. Не потому что не хочет — потому что не умеет. Его никто не учил, он так и вырос, как бурьян.

Вот к такому мне велено присмотреться. А потом сблизиться. Улыбаться ему. Разговаривать с ним. Терпеть, как он смотрит, — а смотреть он будет так, как все они смотрят на дворянок. Жадно. Как на чужую еду.

Я умею не плакать, меня этому учили вместе с каллиграфией. Я и не плакала. Только в сад с ножницами больше не ходила.

Дикаря я вычислила раньше, чем увидела. Ещё до первого занятия о нём говорило всё дворянское крыло: громадный, сильный до неприличия, фамилия звучная, но никто её раньше не слышал. Сходилось всё. Так что в первое утро я входила в учебный зал готовой: знала, кого искать глазами, и лицо надела заранее.

Лицо не понадобилось.

Сила пришла раньше него. Через стены, издали — накатила и легла на весь зал разом. Я ждала, что меня придавит, я к этому готовилась. А она легла как тепло. Выходишь из тени на солнце — вот так. Огромная, ровная, спокойная. Ни рывков, ни напора, ни усилия. Ничего из того, что я собиралась терпеть.

Сила самородка хлещет и давит. Эта — грела.

Я стояла и не понимала, кто это может быть. Потом поняла. И не поверила.

Он вошёл — и я увидела его сразу, выше любого в зале. Но первым я заметила не его. Я заметила, как перед ним расступаются. Никто не отходил нарочно — люди просто оказывались не у него на пути, сами, заранее, и он шёл через зал по прямой, будто по-другому и не ходят. И вот что было страшнее всего: он этого не видел. Не принимал почтение, как принимают сильные, — а просто не замечал его. Как не замечают воздух. Так держится только тот, кому уступали всегда. Всю жизнь. Везде.

Меня с детства учили читать людей. По осанке, по шагу, по тому, как человек входит в комнату. И я думала, что видела всё, чем может удивить порода, — я выросла в доме Кучики, выше у нас не бывает.

Передо мной через зал шёл человек из ниоткуда. И порода в нём была старше и выше всего, что я видела дома.

Так не бывает. Это я знала твёрдо. И это шло прямо на меня.

Он прошёл в трёх шагах — и сила сгустилась. Обняла, залила всё. Ровная во все стороны, как свет от солнца, и, как солнцу, ей не было до меня никакого дела. Грейся, не грейся — оно светит не для тебя. И где-то под этим теплом, глубоко, лежало то, от чего у меня перехватило дыхание.

Этому свету всё равно. Он может согреть. Он может сжечь. Это одно и то же солнце.

Опомнилась я, когда он уже прошёл, — стою, ладонь прижата к груди.

Дикарь с окраин. Немытый мужлан со звериными глазами. Я вспомнила всё, что навоображала себе за восемь дней и дорогу, и мне стало стыдно и смешно разом. А сквозь стыд медленно доходило главное: задание, которое в кабинете отца выглядело простым и грязным, только что стало другим.

К такому — присмотреться. С таким — сблизиться.

С тем же успехом отец мог велеть мне сблизиться с солнцем.

Информационный голод — штука тихая. Он не воет, не сводит кишки, не гонит на стену. Просто лежит в тебе ровным камнем, год за годом, и ты к нему привыкаешь, как привыкают к застарелой ломоте: ноет — и ладно, своё ведь, родное. А потом тебя сажают за низкий стол в библиотеке, кладут перед носом свиток с разбором первого десятка путей связывания — и камень вдруг сходит. Вот тогда-то и понимаешь, сколько он весил.

Две недели. Всего две недели за этими стенами, а я уже глотал писаное знание жадно и некрасиво, как глотает хлеб тот, кто долго не ел: торопясь, давясь, забывая прожевать.

Смешно. Сорок с лишним жизней за спиной, без малого полторы тысячи лет за плечами — а сижу над чужой бумагой и млею.