Страница 73 из 215
Отряд двинулся дальше, но воздух стал только тяжелее. Половина парней сами вылезли из таких же трущоб, из тех притонов, где умели только резать кошельки да потрошить зазевавшихся старост. Чутьё у них было звериное.
Слишком чистая дорога. Слишком ровные насыпи. Воздух не вонял тухлятиной, гарью и тем вековым, въевшимся в брёвна страхом, который обычно стоит над нищими районами. На завалинках сидели мужики — хмурые, собранные, но спины не гнули. На колени не падали. Не ломились прятать баб и мешки с крупой.
— Клейма нет, — негромко шепнул правофланговый.
— Какого ещё клейма?
— Да любого. Ни бандитских меток, ни старостовских крестов. Ничьё, выходит. А так не бывает, чтоб жирный кусок — и ничей.
И тут впереди, прямо посреди ячменного поля, мазнуло жёлтым.
Не факел, скорее как гнилушка в темноте, только ровно и густо. На толстом дубовом столбе сидел оплывший хрустальный набалдашник размером с добрый кусок соли. И всходы вокруг этого столба перли дурняком — сочные, тёмно-зелёные, без ржавчины по краям.
Кудо поднял кулак. Отряд замер.
— Это что ещё за хрень?
На меже застыли трое местных с мотыгами. Подойти боялись, но и не разбегались — зыркали из-под лобьев, сжав черенки.
Кудо сошёл с тропы, ступая по сочным стеблям. Обошёл столб по кругу, сплюнул. От камня шло странное тепло — не печное, а какое-то зудящее, будто чужая сила мелко покалывала кожу, вежливо предупреждая: «Не трогай, убьёт».
Кудо предупреждений не любил с детства.
— Камень это, Кудо-сан, — крикнул с дороги один из рядовых. — Фонит от него. Сила дурная, как от разогретого лемеха.
— Срубите эту жердь.
— А ну как рванёт?
— У тебя в башке рванёт, если через секунду клинок не достанешь.
Рядовой нехотя вылез на межу, лениво крутанул кистью. Короткий свист занпакто — и толстый дубовый столб чисто, без щепы, срезало наискось, будто гнилую соломину. Набалдашник глухо рухнул в колосья.
Кудо наступил подошвой на комель, поддел крепление носком сандалии и выковырял кристалл из гнезда. Тяжёлый, зараза, тяжелее булыжника. Грани сразу обдали пальцы ледяным ломотным холодом, а внутри стекла лениво заворочалась золотая жилка.
В этих ваших каналах силы и прочей монашеской зауми Кудо разбирался как свинья в апельсинах. В его табели о рангах существовало всего две категории: вещь можно либо пропить, либо сбыть начальству.
— В тряпку заверни, — он швырнул булыжник рябому со шрамом. — Вернёмся в казарму — отнесём головастым в Двенадцатый отряд. Очкарики за такую хреновину отвалят столько мазей и риса, что до осени из кабаков вылезать не будем.
Парни одобрительно заржали. Но как-то неуверенно.
В ту же секунду золото над полем сдохло. Сперва поблёк ближний край, потом свет со свистом втянулся обратно в обрубок, и ячмень в один миг стал просто травой — обычной, пыльной, потерявшей этот сытый лоск.
На меже баба всхлипнула, закрыв рот ладонями.
Парень помоложе шагнул было вперёд, сжимая кулаки. Смотрел на поваленный столб так, будто Кудо лично у него изо рта кусок лепёшки выдрал.
— Чего вылупился, деревня? — Кудо выразительно звякнул гардой. — Ноги в руки и пошли в посёлок. Посмотрим, кто у вас тут такой грамотный.
///
Весь посёлок лёг лицом в грязь, когда я не дошёл до первых изб и десятка шагов.
Не староста с выборными. Не пара калек у колодца. Все. От седобородых дедов до сопливых шнырей, которые ещё не поняли, зачем их валят, и просто втыкались лбами в пыль вслед за матерями. У поленниц, у амбара, на задах — через пару секунд весь узел напоминал лежбище тюленей.
Телеги позади меня встали. Погонщики замолчали.
Я замер, разглядывая эту картину. Сороковой раз за сорок жизней, один и тот же натюрморт. Сильный приходит — слабый ложится под нож или под плеть. Это не трусость и не глупость, это самый древний способ дожить до утра в мире, где нет законов. Не я этот порядок завёл, не мне его в одном отдельно взятом Руконгае отменять.
Я приоткрыл восприятие. Тонко, по верхам, скользнул по чужим душам — проверить, с каким чувством они уткнулись в землю.
Страх я чуял за версту. Он липкий, вонючий, заставляет чужую рейрёку сворачиваться в печёнках, как скисшее молоко. Раболепие тоже знал на вкус — приторная, собачья готовность лизать сапог ещё до того, как тебя пнули.
Здесь не было ни того, ни другого. Здесь была благодарность. Тяжёлая, глухая, без копейки выгоды. Они не торговались за жизнь и не заискивали. Они просто не знали, как ещё сказать «спасибо» за то, что их детей ночью не сожрала бродячая пустая тварь, а зерно из амбара не угнали бандиты.
Красиво. И абсолютно бесполезно для работы.
Потому что мужик, лежащий носом в навоз, никогда не скажет мне, где у него подгнивают стропила. А мужик, который спорит со мной до хрипоты из-за уклона канавы, — скажет. Мне нужны были вторые.
— Встать, — сказал я.
Орать не пришлось. В этой мёртвой тишине обычный голос прозвучал как выстрел.
Никто не шелохнулся.
Старосту я нашёл глазами сразу. Не по кафтану — по тому, как люди легли вокруг него, оставив небольшой пятачок для разговора. Сухой, жилистый мужик под полтинник, с натруженными лапами каменщика.
— Ты. Встань и подойди.
Он поднял голову, будто она была из чугуна.
— Господин…
— На ноги встань, я сказал.
Поднимался он тяжело, коленки дрожали. Сделал три шага и опять начал складываться пополам.
Я перехватил его за плечо. Аккуратно, насколько позволяла моя нынешняя сила.
— Не за поклонами приехал. Людей подними. Мелочь — в первую очередь.
Вот это до него дошло. Он обернулся к бабам, бешено замахал руками, зашипел. Народ начал нехотя выполнять из пыли, утирая лбы рукавами.
Один шкет лет пяти так и остался лежать пузом в колее — соседи повскакали, а его дёрнуть забыли. Я подошёл, присел на корточки и просто поднял его за шиворот, как котёнка. Поправил рубаху.
Пацан уставился на меня круглыми глазами. Страха не было, была чистая обида: пришёл какой-то большой дядька и испортил такую хорошую игру в прятки.
— Мордой в грязи не лежат, — сказал я ему, щёлкнув по носу. — Запомнил? Там не кормят.
Он закивал так часто, что чуть шапка не слетела.
— Свободен.
Я вернулся к старосте.
— К делу. Корм для тягла. Сколько сможешь отсыпать, чтоб твои до зимы без сухарей не остались?