Страница 72 из 215
Глава 14
Я узнал посёлок раньше, чем он вылез из-за бугра.
Не по дыму и не по собачьему бреху. По сетке. Два ряда изб по линейке, пакгауз с подветренной стороны, общий выгон прижат к торцу. Я сам малевал эту схему года полтора назад на обрывке скверной обёрточной бумаги, залитой чаем, пока Тамэо над ухом ныл про расход человеко-часов. И вот, извольте — бумага вросла в землю и ощетинилась колышками.
— Двенадцатый узел, господин, — доложил Ихара, идя рядом с головной телегой. — Идём с опережением. Сухой тракт сэкономил нам часа три.
Головная телега глухо стукнула осями на стыке щебня и поползла вниз, в долину. Я притормозил, пропуская караван мимо себя, и поймал то самое чувство, ради которого, если по совести, всё это и затевалось.
Работает. Зараза такая, оно работает.
Не победа — побед за сорок жизней я навидался столько, что тошнило, и все они на один вкус, как дешёвый спирт. Радость была в другом: вчера здесь была кривая чернильная сопля на салфетке, а сегодня — тёсаные брёвна, бабы сушают зерно на рогожах и матерят соседей из-за межи. Живут.
Пальцы привычно зачесались. В последней земной командировке я лет десять кромсал и заштопывал человечину в таких дырах, где про закон вспоминали только когда нужно было кого-то вздёрнуть. И умирали там чаще от тухлой воды, чем от свинца. Профессиональное слабоумие — глаз сам начал выхватывать детали: водоотводные канавы убраны от колодца, у бадей крутится пацанва без характерных для трущоб раздутых от голода и глистов арбузных животов, у двоих мужиков у поленницы — чистые тряпки на предплечьях. Намотаны туго, без бабьих узлов. Наш почерк.
Старый военно-полевой лекарь во мне привычно выкатил прейскурант: тиф — мимо, дизентерия — чистая вода, холера — если боги совсем отвернутся. Я мысленно ухмыльнулся. Второй год здесь, а всё ловлю себя на мысли: а болеют ли местные вообще? Тела-то тут из рейши, тесто совсем другое, чужое, и земная зараза им, по-хорошему, до одного места.
А вот пакгауз мне не понравился.
Амбар стоял не по чертежу. Какого-то чёрта его сдвинули шагов на двадцать ближе к колее, да ещё и навес размахнули шире, чем следовало. И канава, которая должна была резать низину по прямой, здесь ломалась тупым углом, огибая косогор.
— Кто переносил амбар? — спросил я, не оборачиваясь.
Ихара за спиной подобрался. У золотоглазых это заметно сразу: плечи каменеют, взгляд уходит в землю — прикидывают, за что сейчас прилетит.
— Не могу знать, господин. Местным виднее было.
Я подошёл к раскопанному углу, поглядел на срез глины, на то, как уходит водоток, и коротко заржал.
Низину-то я на бумаге зевнул. У меня в палатке была план-схема, а не живая грязь под ногами. Ливани хороший дождь — и моя прямая канава погнала бы всю жижу прямиком под нижний венец склада. А какой-то местный дед, без логарифмов и землемера, почесах репу, плюнул и пустил воду в обход. Сделал умнее дипломированного специалиста.
— Добро, — отсмеявшись, буркнул я. — Напомни Тамэо, чтоб узнал имя этого головастого. Таких надо из общей кучи вытаскивать и сажать на десяток.
Ихара со свистом выдохнул сквозь зубы, и я понял, что до этого момента он честно ждал разноса. Хорошие люди иногда пугают сильнее плохих: плохих хотя бы можно бить без долгих объяснений, а хорошие начинают заранее каяться за чужие удачные решения.
Вот ради этого и стоило возиться. Не ради брёвен и канав. Система, тварь такая, начала думать сама, без пинка сверху.
Правда, на этом благодать и кончалась. Я ведь строился не вслепую. Я слишком хорошо помнил «Блич» из своей дурацкой подростковой жизни на Земле — смотрел когда-то краем глаза этот сериал, понятия не имея, что однажды сам проснусь в теле с золотыми зрачками посреди этого бесконечного бомжатника. Я с первого дня понимал: рано или поздно эти сытые, ровные посёлки всплывут на чьём-нибудь столе в Сейрейтее. Вопрос был не в том, найдут ли нас. Вопрос — когда.
И вот тут я, похоже, обсчитался с форой. Я думал успеть нарастить мясо, обрасти связями и легализоваться до того, как какой-нибудь грамотный офицер встанет на этих холмах и прочитает по ровным дорогам чужую, слишком организованную волю. А узлы плодятся быстрее, чем мы успеваем их прикрывать. Запас прочности тает.
Я повёл плечами, сбрасывая напряжение. Ладно. Будем двигать сроки. Не сегодня.
— Погонщикам скажи — до выгона тягло не распрягать, — скомандовал я.
— Будет сделано, господин.
///
— Слышь, командир, это точно восьмидесятый район? Тут чёрт ногу сломит.
Кудо Дзэнсабуро даже зенки не повернул.
Он шёл чуть обочиной, чтобы пыль от отряда не летела в харю. Чёрная форма сидела на нём как рогожа на пугале — ворот расхристан, рукава закатаны по локоть, ладонь привычно давит на гарду занпакто. Настолько присох к железу, что без этой тяжести пальцы казались чужими. В башке после вчерашнего дешёвого саке стучали кузнецы, и каждый шаг отзывался в затылке тупой гнилой болью.
За спиной пыхтел отряд. Сброд, конечно, но мечей хватало, чтобы любая приграничная банда в этой глуши Руконгая обделалась до того, как разглядит чёрную форму.
Но здешние почему-то не суетились.
— Слышь, Михару, — негромко вякнул рядовой сзади. — Глянь на воду. Она ж течёт.
— Ну течёт. И что?
— Да ничо. Обычно в этих дырах дерьмо в канавах стоит, пока само не высохнет. А тут журчит, как в саду у казначея.
Кто-то смачно харкнул в водоток. Слюна шлёпнулась в прозрачную струю и шустро уплыла вдоль настила.
— Иизбы… — подал голос третий. — Одинаковые, зараза. Будто их по шнурку выравнивали.
Кудо резко тормознул. Шорох за спиной затих не сразу: сперва сбился шаг, потом звякнула чья-то бляха, и наступила та самая паршивая тишина, когда подчинённые понимают, что начальник сейчас будет бить.
— Разговорились? — не оборачиваясь, процедил Кудо.
Рядовой, который вякал последним, попытался сделать лицо кирпичом, но поздно. Мелочь, конечно. В Сейрейтее за такую расхлябанность старший сразу выставил бы зубы наружу. Но здесь, в этой помойке, куда Кудо сослали догнивать за старые грехи, у него просто не было настроения для уставных бесед.
Он повернулся и шагнул к парню вплотную, обдав его перегаром.
— Я спрашиваю — красиво тут, говорю? Глаз радуется?
— Никак нет, Кудо-сан…
— Заткнули пасти. Свистки прижали, зенки в землю, ноги переставляете, пока я добрый.