Страница 35 из 215
Щуп прошёл дальше.
Тридцать метров. Пятьдесят. Семьдесят.
На восьмидесяти он начал тяжелеть, а обратная связь стала запаздывать. Я добавил немного верхней фракции — щуп ускорился, но снова начал расплываться. Убрал лишнее — стал плотнее, зато потянул внимание так, будто я держал длинную палку в воде против течения.
Хорошо. Значит, настройка есть.
Я провозился с этим, наверное, час. Может, больше. Время немного расползлось, потому что каждое новое соотношение давало другую картину мира. Слишком много среднего слоя — и щуп превращался не в сенсорную нить, а в духовную жердь, которой можно было не столько чувствовать, сколько случайно ткнуть кого-нибудь в душу. Один раз я переборщил, задел край ближайшего дома, и внутри кто-то испуганно икнул.
Я тут же убрал давление.
— Извини, — пробормотал я в сторону дома. — Технические работы.
Слишком мало среднего слоя — и всё снова превращалось в туман: где-то люди, где-то стены, где-то движение, но общая картина такая, будто её рисовал пьяный картограф на мокрой ткани.
Постепенно пропорция начала попадаться в руки.
Верхний слой давал дальность и скорость. Средний — форму, сцепление и вес обратной связи. Вместе они создавали не зрение в обычном смысле, не картинку перед глазами и не карту с аккуратными значками, а объёмное ощущение пространства — будто часть меня вытянулась наружу, потрогала мир и вернулась с докладом.
Доклад получался очень подробным, даже слишком.
Когда щуп впервые уверенно прошёл примерно на сотню метров и начал описывать круг вокруг меня, я на несколько секунд просто замер.
Мир раскрылся.
Не весь, конечно. Не надо драматизировать. Но в пределах этого круга вдруг стало слишком много всего: стены, крыши, щели, канавы, камни, люди, их положение, движение, слабое давление душ, остаточное тепло очагов, коза за забором, двое детей под навесом, которые пытались делить что-то маленькое и, судя по жестам, уже готовились перейти к дипломатии кулаками. Где-то хлопнула ставня, и щуп тут же принёс мне эту мелочь, как особенно ценную новость.
Я ожидал боли, перегруза, хоть чего-нибудь.
В прошлых жизнях сенсорные техники почти всегда требовали привычки. Магическое зрение давало головную боль, если открыть его слишком широко. Ауры превращались в цветную кашу. Техники ци поначалу путали живое, больное, злое и просто плохо пахнущее. В одной жизни я три месяца учился слушать вибрации земли и первые две недели отличал приближение всадника от приближения коровы примерно никак.
А здесь мой мозг просто принял поток.
Не идеально и не без усилия, но принял и не начал стучать изнутри по черепу с требованием немедленно прекратить этот цирк.
Я стоял на бугре, водил вокруг себя тонкий смешанный щуп рейрёку и понимал, что могу удерживать десятки, сотни мелких деталей, не превращаясь в стонущую кучу с мигренью. Тело Императора, разросшаяся душа или вся эта новая духовная природа вместе — не знаю. Но факт оставался фактом: пропускная способность у меня была неприличная.
— Вот же зараза… — тихо сказал я. — И ведь удобно.
Соблазн тут же вытянуть щуп дальше был почти физическим.
Двести метров, триста, полпосёлка, весь посёлок, поля, ручей, дороги — всё сразу. Красиво же: полный контроль, полная картина, никакой беготни ножками, никакой неизвестности за углом.
Я остановил себя раньше, чем успел сделать глупость.
Слишком лёгкие успехи портят хуже неудач. Неудача хотя бы бьёт по носу сразу, честно и без лишней философии. А лёгкий успех ласково ведёт за руку к яме и ещё по дороге рассказывает, какой ты молодец.
Я медленно сократил круг обратно до сотни метров и заставил щуп пройти ещё один оборот. Потом ещё один. Потом изменил высоту, провёл его над крышами, опустил к земле, коснулся края канавы, скользнул по стене ближайшего дома и аккуратно обошёл людей, не задевая их давлением.
Работало: сыро, криво, местами шумно до желания почесать мозг изнутри, но работало.
До полного контроля над посёлком было ещё далеко. До пяти километров — тем более; туда пока лучше не смотреть слишком жадно. Но теперь это уже не казалось красивой мечтой из разряда «когда-нибудь, если мироздание внезапно воспитает в себе совесть». Теперь это выглядело задачей: большой, сложной и очень полезной.
Я открыл глаза.
Ночь успела стать темнее. Над крышами тянулся дым, где-то плакал ребёнок, у строящегося общего дома наконец стихли молотки. На краю моего нового восприятия тот самый лежачий работник медленно поднялся, оглянулся и с видом человека, которого абсолютно никто не поймал, взялся за лопату.
Я усмехнулся.
— Правильно, — сказал я тихо. — Смотрю.
Потом подумал, что звучит это как-то слишком мрачно для человека на бугре с духовной верёвкой, и махнул рукой. Как ни назови, а канава сама себя не докопает.
На этом первый вечер и закончился. Великого просветления не случилось, зато в руках наконец появилась рабочая нитка, а с ниткой уже можно было не гадать, а доводить.
Следующая неделя прошла под знаком щупа, головной боли, самоконтроля и нескольких людей, которые так и не поняли, почему им вдруг стало не по себе возле собственного забора. Я к концу второго дня уже ловил себя на том, что стою на бугре с лицом крайне занятого человека и тяну из души духовную верёвку. Очень dignified, как сказали бы в одной прошлой жизни. Почти не смешно.
Иногда хотелось назвать технику каким-нибудь приличным словом, чтобы не объяснять самому себе всю эту картину слишком честно. Название, к счастью, так и не придумалось.