Страница 195 из 215
Взгляд сам опустился к груди. За последние дни я обращался к искре столько раз, что уже перестал замечать момент, когда собственные силы заканчивались, а начинались дарованные повелителем. Теперь привычное тепло превратилось в настоящий пожар — тяжёлый, раскалённый, словно переполнявший меня изнутри.
Я знал, что с ним можно сделать, и эта мысль отрезвила сильнее всего.
Мне не хотелось умирать. После нескольких суток, прожитых словно во сне, страх вдруг стал пугающе настоящим. Я очень ясно понял, что через несколько мгновений меня может просто не стать: не упаду без сил, не очнусь потом где-нибудь в лазарете — исчезну.
Но полог опять начал меркнуть, а за моей спиной оставался город.
Я опустил арбалет на землю. Пальцы не сразу разжались, будто тело до последнего цеплялось за привычную последовательность: поднять, прицелиться, выстрелить. Пришлось заставить себя отпустить оружие. Кто-то рядом что-то крикнул, но слов я уже не разобрал и просто пошёл к пологу.
Золотое сияние коснулось лица, когда я прошёл сквозь него наружу. Пустые теснились впереди так плотно, что между белыми масками почти не оставалось просветов, и стоило им заметить одинокого человека, как передняя часть орды пришла в движение.
Я пошёл им навстречу.
Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Рёв быстро превратился в далёкий гул, белые маски снова поплыли перед глазами и растворились в знакомом мире теней. Только пожар внутри оставался настоящим, становясь всё ярче по мере того, как я переставал его сдерживать.
Когда Пустые оказались совсем рядом, я остановился и в последний раз потянулся к искре. Не за очередной каплей силы. На этот раз я просто открыл всё, что ещё оставалось внутри.
Губы сами шевельнулись.
— Им… ператор…
И я отпустил искру.
На короткое мгновение мир словно лишился звука, а затем перед пологом вспыхнуло бело-золотое солнце.
Свет прошёл через ближайших Пустых, не встретив сопротивления, и те рассыпались раньше, чем успели отшатнуться. Волна продолжала расширяться, выжигая одну тварь за другой, прорезая набившуюся перед городом орду и уходя всё дальше, пока золотое зарево не растеклось на многие километры вокруг.
За несколько дней почти непрерывного боя искра золотоокого была раскочегарена до предела. Всё это время он снова и снова обращался к ней, когда собственных сил уже не оставалось, а теперь вся её мощь вырвалась наружу разом.
Для Пустых этот свет стал смертью, но, пройдя обратно сквозь защитный полог, он накрыл оборонительные позиции уже благодатной волной. Измученные люди невольно выпрямлялись, судорожное дыхание становилось ровнее, в почти онемевшие руки возвращалась сила. Свет не затягивал раны и не стирал несколько суток истощения, но давал защитникам то, чего у них уже почти не осталось, — возможность продолжать бой.
На участке, который ещё мгновение назад был готов рухнуть, впервые за долгие дни стало почти тихо. Люди смотрели туда, где исчез их товарищ, но времени осознать произошедшее им не дали: на других направлениях полог всё ещё содрогался под натиском тысяч Пустых.
Осада продолжалась.
Через некоторое время золотое солнце вспыхнуло на другой стороне города, а потом ещё одно. Всякий раз происходило почти одно и то же: очередной участок полога начинал проседать, стрел становилось недостаточно, измотанные защитники уже не могли удержать готовящийся широкий прорыв — и тогда один из золотооких сам выходил наружу.
Никто не отдавал им такого приказа. Кто-то уходил молча, кто-то успевал бросить несколько слов оставшимся, а кто-то едва держался на ногах и уже с трудом различал происходящее вокруг. Но каждый делал этот последний выбор сам.
И каждый раз спустя несколько мгновений над землёй рождалось новое золотое солнце.
Вспышки выжигали огромные скопления Пустых, расчищая пространство на километры вокруг, а возвращавшаяся к городу волна света снова наполняла людей силами. Там, где оборона уже должна была окончательно сломаться, порубежники поднимали арбалеты, раненые стискивали зубы и оставались на ногах, а те, кто ещё недавно едва мог натянуть тетиву, снова посылали стрелы за полог.
Один золотоокий покупал им немного времени, потом другой, за ним следующий. За несколько часов таких вспышек стало около десятка, и вместе с каждой из них далеко за пределы города уходил сигнал.
Когда на поле боя наконец опустилась тишина, защитники ещё долго не могли в неё поверить. Люди продолжали всматриваться за полог, сжимая оружие и ожидая нового рёва, очередного удара серо, новой волны Пустых. Но за золотой завесой больше никто не шевелился. Там, где ещё совсем недавно теснилась орда, теперь простиралось опустевшее пространство.
Первым оружие выронил кто-то из порубежников. Арбалет глухо ударился о землю, а следом за ним опустился и сам хозяин, словно только теперь вспомнил, что держаться на ногах ему уже незачем. После этого будто что-то сломалось сразу во всех. Люди садились прямо там, где стояли, кто-то падал навзничь и просто закрывал глаза, не обращая внимания ни на грязь, ни на кровь на одежде. Один из воинов беззвучно плакал, уткнувшись лицом в ладони. Другой обеими руками вцепился в поднесённую флягу и пил так жадно, что вода стекала по подбородку и заливала нагрудник.
Никто не пытался их поднять — впервые за много дней в этом не было необходимости.
По позициям начали носить воду и еду. Раненых наконец смогли оттащить глубже в город, тех, кто ещё недавно отказывался уходить из строя, теперь укладывали почти силой. Кто-то засыпал прямо с куском хлеба в руке, кто-то сидел, привалившись спиной к соседу, и тупо смотрел перед собой. Даже разговоры возвращались не сразу: сначала слышались только отдельные всхлипы, кашель да редкие хриплые голоса, которым словно заново приходилось вспоминать, как говорить, не перекрикивая бой.
Вместе с тишиной возвращалась и надежда. Они выстояли — пусть только сейчас, пусть неизвестно, надолго ли. Но полог всё ещё стоял, город был цел, а за его пределами больше не было бесконечной массы Пустых. После последних дней этого оказалось достаточно, чтобы люди впервые позволили себе поверить: возможно, самое страшное действительно осталось позади.
Прошло несколько часов.