Страница 141 из 215
Глава 31
Время действия: две недели спустя.
Место действия: главная площадь Одиннадцатого отряда.
Сегодня для Одиннадцатого отряда был важный и в каком-то смысле даже знаковый день. Старый пёс наконец должен был подняться на ноги, как следует встряхнуться и избавиться от блох и прочей дряни, годами налипавшей на шерсть.
Вот только никакой торжественности я не чувствовал.
Я сидел в удобном кресле за красивым резным столом, изображал предельную заинтересованность в происходящем и понемногу дремал с открытыми глазами. Делать рожу кирпичом и одновременно клевать носом — навык, приобретаемый годами упорных тренировок.
И дело было не в том, что происходящее меня не волновало. Просто последние две недели расследование не останавливалось ни на минуту. Спал я урывками, ел на ходу, а большую часть времени проводил среди счётных книг, складских ведомостей и людей, внезапно утративших способность внятно отвечать на самые простые вопросы.
Поэтому сегодня организм наконец решил напомнить, что сон всё-таки относится к жизненно важным потребностям.
— Капитан! Умоляю, защитите!
Крик окончательно выдернул меня из полудрёмы.
Я поднял взгляд.
Двое здоровенных бойцов тащили по площади последнего осуждённого. Полноватый мужчина отчаянно упирался пятками в землю, однако для удерживавших его молодцев это не создавало ни малейших неудобств. Руки бывшего кладовщика были связаны за спиной, на теле осталась только грязная набедренная повязка. Лицо распухло после допросов и почти утратило человеческие черты, а некогда внушительный живот за полторы недели тюремной баланды оплыл и безвольно обвис.
Сегодня на главной площади приводили в исполнение приговоры двадцати шести шинигами, годами обворовывавших собственный отряд.
Двадцать пять уже получили своё.
— Я всё отработаю! — пленник захлёбывался словами, безуспешно пытаясь вырваться. — Капитан, клянусь, я всё верну!
— Отработаешь, говоришь? — тихо переспросил я.
Кладовщик отчаянно закивал, приняв мой вопрос за проблеск надежды.
Я перевёл взгляд на Ивасэ.
Лейтенант стоял по правую руку от меня, держа в руках развёрнутый свиток. За прошедшие две недели старик осунулся не меньше моего, однако спину держал прямо, а голос, когда он начал зачитывать обвинение, разнёсся над площадью без малейшей дрожи:
— Хищение продовольствия со складов Одиннадцатого отряда. Подделка складских ведомостей. Сокрытие недостачи. Участие в сговоре с отрядными снабженцами и внешними поставщиками. Получение доли от похищенных средств. Дача ложных показаний…
Пока Ивасэ перечислял один пункт за другим, я вновь погрузился в воспоминания.
В первый день перед строем я дал слово, что не стану преследовать людей за преступления, совершённые при прежнем капитане. И своё слово нарушать не собирался.
Амнистия касалась службы под началом Кигандзё: незаконных приказов, произвола в Руконгае, бессмысленных избиений и всего того дерьма, которое в Одиннадцатом годами считалось чуть ли не частью устава. Я не собирался превращать первые месяцы командования в бесконечную охоту на ведьм и разваливать и без того державшийся на честном слове отряд.
Однако личное обогащение за счёт своих же товарищей под амнистию не попадало никогда.
Поначалу я и сам не представлял масштабов проблемы. Ивасэ говорил о запущенных бумагах, но одно дело — бардак в отчётах, и совсем другое — то, что обнаружилось после проверки расходов и складов.
Закупка продуктов была завышена раз в пять. По документам бойцы питались чуть ли не сёмгой с лобстерами, а в кладовых гнила репа. Ткани для формы в ведомостях стоили так, словно их собственноручно срывали с плеч китайского императора, но на деле в отряд приходили рулоны грубого полотна, уже покрытые плесенью. Даже жалованье выплачивали не полностью и с такими задержками, что часть рядовых успевала забыть, за какой месяц им наконец принесли деньги.
Пока полевые шинигами рисковали душами в Руконгае и жрали помои, местные Остапы Бендеры японского разлива строили себе особняки.
Когда всё это окончательно уложилось у меня в голове, желание примерить на их шеи прекрасные верёвочные аксессуары вспыхнуло с непреодолимой силой.
Но рубить с плеча я не стал.
Сначала выложил перед Ивасэ найденные бумаги и на нескольких примерах показал, сколько продовольствия, ткани и денег должно было поступить в отряд, сколько пришло на самом деле и куда исчезла разница.
Когда я заговорил про дебет с кредитом, старик посмотрел на меня такими жалобными глазами, что я едва удержался от смеха. Он был рубакой и всю жизнь оставался рубакой, как и большинство бойцов Одиннадцатого. Счётные книги здесь годами отдавали на откуп тем, кто никогда не выходил в поле, поэтому в цифрах мой лейтенант разбирался примерно так же хорошо, как я в японской придворной поэзии.
Когда до него наконец дошло, что отряд десятилетиями обкрадывали люди, которых бойцы считали своими товарищами, лицо старика пошло багровыми пятнами.
Не схвати я его тогда за шиворот, кровавая баня началась бы на две недели раньше и без всякого расследования.
После того как Ивасэ немного остыл, я передал ему руководство дознанием. Одиннадцатый должен был сам увидеть, что с ним сделали, сам вытащить гниль наружу и собственными руками вычистить её. Заодно новый лейтенант получал возможность доказать, что повязка оказалась на его плече не только из-за почтенного возраста и красивых усов.
Старик не подвёл.
Он отобрал людей для проверки складов, поднял старые ведомости, сопоставил их с поставками и организовал первые аресты. Одни бойцы охраняли задержанных, другие обыскивали дома, третьи разыскивали имущество, стоимость которого никак не вязалась с официальным жалованьем.
Первые признания вывели на снабженцев и кладовщиков. Изъятые книги — на людей, подделывавших записи. Затем вскрылись те, кто задерживал жалованье, прикрывал недостачи и передавал долю выше.
Практически вся хозяйственная часть отряда сгнила от основания до верхушки.
Старая гвардия, о которой говорил Ивасэ, к махинациям отношения не имела. Офицеры отвечали за боевую часть, патрули, тренировки и рейды. Снабжение они годами оставляли тем, кто формально тоже числился шинигами, но занпакто доставал из ножен разве что для чистки.