Страница 124 из 215
Мне требовался не перепуганный толстяк, добровольно подставивший шею, а Десятый Кенпачи на пике своих возможностей. Только такой противник позволил бы устроить шоу нужного масштаба. Судя по тому, как стремительно с капитана слетела спесь, его былая храбрость держалась исключительно на уверенности в собственном превосходстве. Не удивлюсь, если всю жизнь он выбирал лишь тех врагов, которые заведомо не могли дать сдачи.
Впрочем, раздутая гордость занимала в этой туше не меньше места, чем жир. Оставалось только как следует на неё надавить.
Я развернул Анафему клинком вниз и неспешно вложил его в ножны. Бело-золотое пламя свернулось на лезвии и погасло, стоило клинку скрыться внутри. В наступившей тишине особенно звонко прозвучал щелчок гарды, упёршейся в устье.
По трибунам прошёл растерянный гул. Взгляд Киганджо метнулся к моей пустой правой руке, а затем — к лицу. Он мрачно насупился. Судя по всему, оскорбительный смысл этого жеста дошёл до него сразу.
Никакого личного удовольствия я от этого не получал. Его уязвлённое эго интересовало меня лишь как рычаг, способный выжать из капитана всю его силу.
— Посмотри вокруг, Киганджо. Твои люди пришли увидеть бой Кенпачи — якобы сильнейшего бойца поколения. — Я небрежно обвёл рукой заполненные трибуны. — А что они видят на самом деле? — Я презрительно окинул взглядом его массивную фигуру. — Трясущийся, трусливый комок плоти.
Я неторопливо поднял правую руку и нацелил на него указательный палец.
— Если ты сейчас же не соберёшь в кулак свои трясущиеся яйчишки, я раздавлю тебя как клопа одним-единственным пальцем.
Несколько мгновений он продолжал молча таращиться на меня, переваривая услышанное. Затем его взгляд дёрнулся к трибунам, где за ним, затаив дыхание, наблюдали бойцы его собственного отряда. Бледность начала стремительно сходить с его лица. Шея побагровела, пальцы перестали дрожать и с такой яростью сжали рукоять занпакто, что побелели костяшки. Тяжёлая рейацу рваными толчками снова разошлась по полигону.
— Трус?! — голос капитана сорвался на бешеный рёв. — Я тебе этот палец вырву и в жопу засуну, педераст светящийся!
Сработало.
Под правой ногой Киганджо с треском взорвалась каменная плита. Он оказался передо мной быстрее, чем выбитые толчком обломки успели коснуться земли, а его занпакто уже нёсся по широкой дуге на уровне моего живота. В этом ударе не было ни капли осторожности: капитан вложил в него весь свой вес, инерцию разогнанной туши и захлестнувшую его ярость. Для большинства шинигами одного этого хватило бы с избытком.
Для кого-то другого его скорость и мощь, возможно, и показались бы запредельными, но не для меня. В моём восприятии эта туша двигалась словно улитка в густой патоке. Перекошенная рожа вызывала улыбку, а вопящий и брызжущий слюной мясистый рот — брезгливость. Я был уверен, что Киганджо привык внушать своим противникам первобытный ужас; мне же до смерти хотелось зевнуть до хруста в челюсти и почесать задницу под плотно обтянувшим тело поддоспешником. Но я благоразумно сдержался — не хватало ещё, чтобы у Киганджо от чистой обиды лопнул какой-нибудь сосуд в башке и этот цирк закончился досрочно.
Я даже не шелохнулся. Когда лезвие почти вплотную приблизилось к доспеху, мой указательный палец лениво коснулся плоскости клинка, едва заметно сбив траекторию.
Тяжёлый меч просвистел мимо и с оглушительным скрежетом врубился в каменную кладку. Особый сверхпрочный камень, рассчитанный на тренировки капитанов, неохотно поддался чудовищной силе: на месте удара осталась глубокая выбоина, а во все стороны брызнул веер острых осколков. Они со звоном забарабанили по золотым пластинам брони, не оставив на полированном металле даже царапины.
В этот момент я мог бы прикончить его тысячей и одним способом. Однако, как пел один великий усатый дядька в моей первой жизни: «Шоу маст гоу он».
И Киганджо действительно не думал останавливаться. С диким рыком выдрав занпакто из сопротивляющегося камня, он обрушил на меня лавину ударов. Мне оставалось лишь слегка покачиваться, уклоняясь всем корпусом, да изредка коротким касанием указательного пальца сбивать траекторию летящей стали. Лезвие заходило сбоку, падало сверху, взлетало по диагонали, но раз за разом либо свистело в паре сантиметров от золотых пластин, либо послушно уходило в сторону.
За какие-то пару секунд каменная кладка вокруг нас покрылась сеткой рваных царапин и мелких трещин. И всё же арена выдерживала безумный натиск Кенпачи: после каждого промаха по камню рассыпались снопы ярких искр, а под ногами прокатывался глухой, недовольный гул.
— И это всё, на что способен Кенпачи? — спросил я, когда он тяжело отступил на несколько шагов. — Давай, подсвинок, я верю, что ты способен на большее! — Я ободряюще ему улыбнулся и поднял большой палец. — Высвобождай уже свою палку, а то я от скуки сейчас сдохну.
Я перестал сдерживаться, и над притихшим полигоном разнёсся мой громогласный, выворачивающий челюсть зевок:
— А-а-а-у-у-х-х-х…
По мере того как Киганджо слушал мою «подбадривающую» речь, его лицо наливалось густым, нездоровым багрянцем. А уж когда он увидел мою смачно зевающую рожу, мне показалось, что от чистой ярости его башка сейчас лопнет, как переспелый арбуз на солнцепёке.
— ПАЛКУ?! — взревел он, срывая голос. — ПАЛКУ?!
Он вскинул меч и яростно потряс им перед собой. Лезвие заметалось из стороны в сторону, ловя на гранях золотые отблески.
Я засунул мизинец в ухо, немного там поковырял и демонстративно стряхнул невидимую соринку:
— Ну чего ты так возбудился? Ладно, пускай будет не палка, а дрын. — Я изобразил на лице вселенское утомление. — Давай уже, хорош тянуть кота за все подробности.
На арене воцарилась прямо-таки гробовая тишина. Бойцы Одиннадцатого отряда на трибунах, кажется, даже дышать перестали. Киганджо бешено таращился на меня, тяжело и хрипло дыша, а затем заговорил на удивление тихо:
— Ты будешь умирать очень медленно и мучительно.
Уверенности в его голосе было столько, что на мгновение я и сам почти поверил в эту угрозу.
Капитан наставил на меня острие клинка и глухо произнёс:
— Прими мою участь — Катасиро!