Страница 123 из 215
Глава 27
На последнем слоге Анафема отозвался.
Клинок дрогнул в руке, и связь между нами распахнулась до предела. Мой внутренний океан рейрёку рванулся наружу, а навстречу ему прямо из меча хлынула мощная сила самого Анафемы, до этого дремавшая в глубинах клинка. Два независимых потока встретились, смешались — и впервые за долгие годы мне не пришлось сжимать собственную силу до жалкой капли.
Я вдохнул полной грудью.
Давнее чувство, будто мне всё это время позволяли дышать лишь краешком лёгких, мгновенно исчезло. Плечи расправились, грудная клетка расширилась, и тело наконец-то заняло столько места, сколько ему полагалось по праву.
Первый же всплеск рейрёку раскрошил маскирующий кулон. Под одеждой сухо хрустнуло. По груди полоснуло мелкими осколками, оборванная цепочка скользнула вниз, а вырвавшаяся наружу сила лавиной ворвалась на полигон.
О том, что кулон может не пережить высвобождения, я заранее как-то не подумал. Впрочем, жалеть о его потере не собирался. Раз уж моей целью было привлечь к себе как можно больше внимания, исчезновение маскировки пришлось как нельзя более кстати.
По площадке покатилась настоящая приливная волна. Каменные плиты под ногами вздыбились, покрываясь глубокими трещинами, а пыль и обломки швырнуло к стенам. Сидевших на трибунах бойцов Одиннадцатого отшвырнуло назад — они спинами врезались в каменные ступени арены. Впрочем, главный удар от моего перформанса принял на себя камень, рассеивавший духовную силу. Да и мне достаточно было исключить зрителей из числа целей, чтобы Анафема не причинил им серьёзного вреда.
Следующий выплеск уже не растёкся по сторонам.
Сила собралась вокруг меня и ударила в небо сплошным столбом золотого света. Его основание поглотило добрую половину площадки, а уходящая ввысь вершина насквозь пробила низко висящие облака, разогнав их плотное полотно в стороны, отчего на полигон тут же хлынули яркие солнечные лучи. Сама арена на несколько мгновений превратилась в дно ослепительного колодца. Стены почернели на фоне бешеного сияния, а всё, что осталось за его пределами, утонуло в резких, мечущихся тенях.
Внутри золотого столпа моё тело продолжало изменяться. Земля уходила вниз — я стремительно рос. Кости удлинялись, плечи раздавались вширь, а мышцы наливались колоссальной, тяжёлой силой, но вместо боли или судорог я ощущал лишь абсолютный покой. Всё происходило на удивление естественно. Будто тело не раздувалось в размерах, а просто возвращалось к своей настоящей, правильной форме.
Кожу обтянул глухой чёрный поддоспешник. Следом прямо из воздуха соткались тяжёлые золотые пластины брони, плотно закрывая грудь, плечи и руки. Из стыков между пластинами пробился ровный золотой свет. Тем же сиянием вспыхнули волосы и глаза. Сзади с глухим хлопком развернулось багряное полотно — восходящий поток подхватил плащ и с грохотом расправил его над истерзанным полигоном.
В какой-то момент мой больной мозг умудрился сравнить это преображение с перевоплощением девочек-волшебниц из «Сейлор Мун». Хорошо, что вместе с именем занпакто я получил и знание о том, как будет выглядеть мой шикай. По крайней мере, я точно знал: мне не придётся размахивать жезлом и выкрикивать что-то про любовь, Луну и справедливость.
Анафема рос вместе со мной. Рукоять легла в ладонь как влитая — словно этот меч изначально и ковался под такого исполина. Прямой клинок вытянулся и налился глубокой чернотой, а выбитые на нём руны вспыхнули бело-золотым пламенем. Оружие потяжелело в разы, но безупречный баланс остался прежним. Ножны на левом бедре тоже увеличились, послушно подстроившись под новый размер.
За головой с тихим гулом замкнулся сияющий Венец. Мне не нужно было оборачиваться: этот нимб я ощущал так же чётко, как собственные пальцы или клинок в ладони. Пока ещё почти пустой, он лишь начинал пробуждаться: вдоль его нижней кромки лениво разгорались первые короткие лучи.
Золотой столп света истончился и растаял в небесах. Вместе с его уходом на полигон обрушились звуки. По разбитым плитам застучала каменная крошка, кто-то надсадно закашлялся в облаках поднявшейся пыли, а у самой стены с протяжным звоном ударился об землю чей-то выроненный занпакто.
Я медленно оглядел себя, привыкая к новым габаритам. Израненный камень подо мной ощутимо просел под возросшим весом, но преображённое тело слушалось безукоризненно. Я размял пальцы, повёл широким плечом и слегка перехватил рукоять. Каждое микродвижение выходило невероятно точным — будто я всю жизнь ходил именно в этом обличии.
Я запрокинул голову, подставляя лицо лучам солнца, пробивавшимся сквозь расширяющуюся прореху в облаках. Интуиция, требовавшая от меня вжарить на полную, наконец успокоилась. Теперь я точно знал: мой месседж просто не мог не дойти до нужного адресата.
Я попытался вспомнить, доводилось ли мне прежде быть настолько сильным, — и не смог. Выложись я сейчас на всю катушку — и за несколько минут от какого-нибудь мегаполиса двадцать первого века остались бы одни руины. Страшно представить, что такая мощь сотворила бы с моей психикой и самомнением, достанься она мне в одной из первых жизней.
А ведь это был всего лишь шикай — только начало. Нам с мечом ещё долгие годы предстояло притираться друг к другу.
Закончив проверку, я глянул на Киганджо. Чтобы поймать его взгляд, мне приходилось сильно опускать голову и смотреть сверху вниз, словно на ребёнка.
Былая спесь мигом слетела с его лица. Рот Киганджо глупо приоткрылся, зрачки сузились до крошечных точек, а по виску покатилась крупная капля пота. Рука, сжимавшая занпакто, ходила ходуном — кончик его меча мелко и жалко дрожал. Левая ладонь то сжималась в кулак, то беспомощно разжималась, будто пальцы наотрез отказались его слушаться.
Он был напыщенным ублюдком и редкостным придурком, но инстинкт самосохранения у него всё же имелся. Маскировочного кулона больше не существовало, и Киганджо до последней капли пота прочувствовал, против какого монстра вызвался драться.
Несколько секунд я молча смотрел на его трясущиеся руки, но капитан так и не сделал ни шага. Острие его занпакто медленно опускалось к земле, а тяжёлая рейацу, ещё недавно давившая на полигон, трусливо стянулась обратно к телу и почти перестала ощущаться. Ещё немного — и животный страх окончательно задушит в нём остатки гордости. Тогда он просто сдастся, так и не начав бой по-настоящему.
Меня такой расклад категорически не устраивал.