Последний

Я стоял у столба абсолютно неподвижно, ровно дыша через нос — четыре счета на вдох, четыре на выдох. Мое лицо оставалось белым, бескровным и абсолютно спокойным, а правая рука все так же сжимала окропленный клинок.

А вокруг, в прокуренном зале кабака, воцарился дикий, суеверный, могильный ужас. Два десятка пьяных мужиков, воров и костоломов застыли у своих столов, боясь сделать даже мелкий вдох. Они своими глазами увидели, как безымянный чужак без Родового жетона влетел в забитый людьми кабак, за четырнадцать секунд размазанный силуэт раскидал четырех вооруженных бойцов, превратил их старшего в пожизненного калеку и остался стоять посреди зала, не проронив ни единого слова и не запыхавшись.

Ни один из двух десятков человек в кабаке не попытался вытащить нож, подняться с лавки или сделать шаг к двери. Они смотрели на мое спокойное лицо как на явление древнего мора или неотвратимого рока.

На сорок шестой секунде коллапс отпустил. Чувствительность вернулась в пальцы, мышечный тонус выровнялся.

— Этот отброс был первый, кто поднял руку на моих людей. Он же должен стать последним.

Лезвие я обтёр о кафтан стонущего Луки, развернулся и шагнул сквозь выбитую дверь в туманный проулок.

Молва из кабака накрыла нижние причалы еще до темноты. Разговоры про гром-магию у глиняных ям сплелись с историями про клеймёную щёку Луки. Так что у чайных будок мужики шептались с опаской и уже вполголоса — бледный чужак выпивает яды, ломает кости за пару счётов и никому не спускает даже кривого взгляда.

Долетели эти вести и до застав Виктора Долгорукого: офицеры сопоставили вывороченный суглинок с резнёй у пакгауза и сходу свернули мелкие патрули, готовясь к серьезной работе.

Селиван, вернувшись с причалов, полотняным платком вытер пот со лба и пересказал мне трёп из бараков. Если кто заденет Эшера, костоломы теперь сулили смерть, но за попытку тронуть его людей превратят в клейменный кусок мяса. На улицах заучивали одно правило: не трогай людей Последнего.