Последний

Наш текущий склад под лавкой состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой.

На рынке у хлебных амбаров торговцы закрывали тесовые щиты задолго до обеда. За углом стояла патрульная пара Вяземских с короткими копьями — дюжие мужики в суконных кафтанах хватали за рукава каждого бесправного и заставляли задирать ворот и показывать запястья.

Я отдал за кулёк гороха на две полушки больше вчерашнего: дед у мешков ругался, что с утра ячмень подскочил вдвое, а Кочетовы перекупщикам задрали налог за подвалы. У чайной будки двое грузчиков шипели сквозь зубы, косясь на перекрёсток:

— Кочетовым отказ сунул… Теперь три Рода за ним с собаками пойдут.

Продавец отдал мне мешочек, не глядя в глаза и даже не пересчитав медяков. Я перекинул бечёвку через плечо и свернул в проулок к гончарным карьерам.

Отказ Кочетовым запустил цепную реакцию.

Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был полностью перекрыт. Я рассчитал норму: две тысячи четыреста килокалорий для меня, две тысячи для Мирона, две тысячи для Селивана и две тысячи двести для Дашки. Это обеспечивало полную функциональность автономного узла на два месяца вперёд без необходимости выходить на дневные работы.

К вечеру в подвал вернулся Селиван. Он пришел с нижних причалов, где выменивал у знакомых писарей свежие новости. Его лицо было бледным, а плечи вжаты в туловище.

— Вяземские сменили тактику, — сипло проговорил Селиван, присаживаясь к печи. — Борис понял, что обычные ликвидаторы против тебя не работают, а Кочетовы за тебя вступиться не успели.

— Что конкретно сделано? — спросил я.

— Магистрат выпустил указ за красной печатью, — ответил Селиван. — За твою голову объявлена официальная награда — сто золотых гривен. Каждому, кто укажет наше укрытие, обещают амнистию и родовой жетон. А весь наш гончарный сектор с сегодняшнего дня объявлен карантинной зоной.

— Поясни детали карантина, — потребовал я.

Селиван продолжил, понизив голос:

— На рынке говорят, что Кочетовы обиделись на твой отказ и подняли аренду для бесправных вдвое. Оболенские следят за каждым нашим шагом, ждут момента, чтобы захватить тебя живьём. А Вяземские активировали карантин, чтобы уморить весь сектор голодом и вынудить жителей выдать нас. Три Рода сошлись на одной точке — на тебе.

Я быстро свёл новые данные. Борис Вяземский перестал посылать малые отряды на убой. Он активировал механизм экономического и социального давления. Объявление карантина и высокая награда превращали всех жителей нищего района в потенциальных агентов Вяземских. Сто золотых гривен и обещание чистой приписки к Роду являлись чудовищным стимулом для голодных людей. Но и Кочетовы, и Оболенские не сидели сложа руки. Кочетовы подняли цены, выжимая из бесправных последние медяки. Оболенские ждали момента, чтобы захватить меня живьём и изучить мою биологию. Для целых трех Родов я стал занозой в заднице. Прямой конфликт с отдельными бойцами закончился. Началась системная блокада на выживание.

— На всех улицах выставили кордоны из стражи Вяземских, — Селиван сглотнул слюну. — Подвоз воды и зерна в наш район перекрыли полностью. Цены на хлеб в бараках за один день подскочили в полтора раза. Они хотят уморить весь сектор голодом, чтобы сами жители связали нас и вытащили к воротам. За сто золотых гривен любой сосед в бараке попытается подсыпать яд в колодец или указать место нашего подвала.

Я поднялся, застегнул суконный кафтан и проверил затяжку ремня на ножнах. Время пассивного ожидания в подвале гончарни истекло. Нам требовалось пробить кордон до того, как кольцо блокады сожмётся окончательно.