Последний

Перед тем как прикрыть тело старшего группы соломой, я расстегнул воротник на его суконном кафтане, чтобы проверить наличие скрытых амулетов или ядов. Во внутреннем кармане подкладки пальцы зацепили свёрток в промасленном шёлке. Я развернул плотную льняную бумагу и поднёс её ближе к отсветам печи. Внизу листа тёмным пятном запеклась сургучная печать с личным знаком Бориса Вяземского — колосом под двойной лентой.

Распоряжение было коротким: писаря Селивана убрать на месте, тетрадь забрать и сжечь, а любого, кто окажется рядом, ликвидировать без вызова городских стражников. Никакими уличными наёмниками здесь и не пахло. За нами прислали выученную группу чистки от самого Бориса, и административные претензии Вяземских окончательно сменились сухой зачисткой концов.

Свернул лист обратно в промасленный шёлк и позвал Дашку; она подошла, не спрашивая взяла свёрток двумя пальцами и сунула на дно мешка, под сушёный корень и мох, туда, где он пропахнет травами и станет ещё одним её болотным запасом. Топи — её земля, не моя, и лист там ляжет в тайник, который знает одна она; распорядиться им я смогу, когда пошлю за ней, а до того он не светит ни мне, ни им. Распоряжение Бориса я держал в памяти по клеткам — текст и колос под двойной лентой. Дашка кивнула, поправила лямку мешка и отошла к печурке; мешок на её плече стал чуть опаснее, но никто, кроме меня, этой разницы не увидел.

— Поднимайтесь, — я обернулся к людям. — Больше трёх часов старший группы без отчёта сидеть не станет. Когда троица не вернётся, сюда пришлют десяток конных. Уходим.

Селиван подгреб ларец к животу, Дашка утянула за спину мешок с травами, а Мирон с кряхтением поднялся с соломы, опершись на моё плечо. Ребра у него выдерживали, дыхание не сбивалось.

Мы выскочили через задний пролом в досках прямо в липкий сырой туман. До рассвета оставался час, а уличное кольцо вокруг сарая уже натягивалось.