Служба продолжается

— Мог, — повторил Андрей. — И мог погибнуть, спасая вас. Мог выполнить приказ Чеснокова. Мог сорваться при попытке бежать. Пока мы не знаем, любая версия одинаково жестока. Выбирая самую виноватую, вы ничего ему не возвращаете.

Шубин смотрел в кружку.

— А если память вернётся?

— Тогда будет больно уже по фактам.

— Умеете утешить.

— Не умею. Умею не врать.

Матрос сделал глоток.

— Господин боцман говорит так же. Только длиннее и громче.

Карпов сел рядом.

— Потому что ты с первого раза плохо понимаешь.

Крайнова готовили к отправке семье на материк. Гребнев распорядился выделить почётный караул и выплатить содержание немедленно, не ожидая окончания следствия. В официальном извещении написали: погиб при исполнении службы. Причину и обстоятельства оставили закрытыми.

— Правильно? — спросил Карпов у Андрея, когда они вышли в коридор.

— Семье нужна правда.

— Всю не дадут.

— Всей у нас пока нет. Но когда появится, им должны сказать достаточно, чтобы он не остался строчкой.

— Командир скажет.

— Тогда правильно.

У окна стоял Ярославцев. Он слышал разговор.

— Вы быстро решаете, что государство кому должно.

— Государство взяло человека на службу. Долг появился раньше смерти.

— А если раскрытие обстоятельств повредит поиску остальных?

— Тогда ждите. Но не называйте удобство тайной необходимостью.

Следователь посмотрел на закрытую дверь Шубина.

— Черкасский говорил почти так же сорок лет назад.

— Значит, иногда он прав.

— Не спешите с выводом. Он особенно опасен, когда прав.

Это было первое личное замечание о главе Канцелярии. Ярославцев сразу закрыл тему и ушёл.

Карпов спросил:

— Вы его когда-нибудь боитесь?

— Ярославцева?

— Государство.

Андрей подумал.

— Когда оно начинает считать себя важнее людей, из которых состоит.

— А когда люди начинают считать себя важнее всех остальных?

— Тогда тоже.

Боцман кивнул.

Во дворе ударил вечерний колокол. Вдоль стены зажглись синие огни. Караул сменился по расписанию, будто день не принёс мёртвого матроса и доказательства чужого вмешательства.

Служба продолжалась не потому, что ничего не произошло.

Она продолжалась именно потому, что произошло.

В палате Андрея ждал конверт из фотографического ателье.

На снимке он сидел в чужом пальто. Справа стоял Карпов, слева Ростовцев. У мичмана рука лежала на эфесе сабли, боцман смотрел так, будто фотограф задолжал флоту, Андрей — прямо и без выражения.

Вокруг Карпова пластина поймала слабый тёмно-красный контур. У Ростовцева вдоль плеча тянулась тонкая голубая дуга. Возле Андрея не было ничего.

Он перевернул карточку. Фотограф написал карандашом: «Проявление обычное. На средней фигуре чувствительная эмульсия дала локальное искажение без цвета. Возможно повреждение пластины».

Андрей снова посмотрел на собственное лицо.

Внутренний путь уже сработал на плацу. Диагностические приборы видели новые линии. Фотография, сделанная за несколько часов до находки Шубина, не показывала привычного свечения, но и обычной пустоты возле него не было: край нарисованного моря чуть смещался, словно воздух над горячим металлом.

Он убрал снимок в блокнот рядом со списком пропавшего патруля.

Три человека на одной пластине. Два времени, одна форма службы и искажение там, где должен был стоять обычный человеческий контур.

Доказательством снимок не был.

Но теперь Андрей знал: даже когда он ничего не чувствовал, этот мир уже пытался определить, кем его считать.