Служба продолжается

— Тем более. Пять минут. Фон можно морской, монастырский или классический кабинет. С проявлением контуров дороже на полтинник.

— Нам не нужно, — сказал мичман.

— Нужно, — неожиданно возразил Андрей.

Оба сопровождающих посмотрели на него.

— Зачем? — спросил Карпов.

— У меня ни одной фотографии этого времени. Если завтра опять окажусь неизвестно где, будет доказательство, что хотя бы сегодня не придумал.

Ростовцев колебался. В разрешении Ярославцева фотография не была запрещена. Именно это делало её подозрительной.

— Снимок может попасть посторонним, — сказал он.

— Тогда закажите три экземпляра и заберите пластину.

Фотограф немедленно согласился, пока офицер не передумал.

Их поставили на фоне нарисованного рейда. Андрей сел на стул, Карпов встал справа, Ростовцев слева. Боцман отказался снять фуражку. Мичман десять секунд спорил с фотографом о положении сабли. Андрей смотрел прямо в объектив.

Вспышка была не пороховой. Над аппаратом вспыхнул белый магический шар, яркий и холодный. Андрей не моргнул.

— Готово, — сказал фотограф. — К вечеру отпечатаю.

— Пластину доставите капитану Гребневу, — приказал Ростовцев. — В конверте, не оставляя копий.

— Разумеется, ваше благородие.

На улице Карпов спросил:

— Правда думаете снова исчезнуть?

— Не знаю. Первый раз меня не спрашивали.

— А фотография поможет?

— Нет. Но будет вещь, на которой мы втроём стоим в одном времени.

Карпов больше не шутил.

Они прошли почтовую контору. У открытого окна женщина диктовала телеграмму сыну во Владивосток. Чиновник считал стоимость: обычная линия до Архангельска, затем имперская сеть через Казань, Омск, Байкал. Срочное сообщение стоило почти недельного заработка рабочего. Рядом молодой моряк заполнял денежный перевод семье.

На стене висела карта. Синие линии пересекали континент, оранжевые шли морем и через врата. Андрей узнал очертания страны и не узнал границ.

Санкт-Петербург оставался столицей. Польские земли отмечались сложной штриховкой автономий. На юге Империя уходила дальше знакомого Кавказа, но некоторые среднеазиатские области имели собственные советы. Дальний Восток выглядел одновременно огромным и уязвимым: редкие линии, точки портов, пустота между ними.

— Эта дорога действует? — спросил он, показывая на Сибирь.

— Великий Сибирский путь? До Омска полностью, дальше участками, — сказал Ростовцев. — Строят быстро.

— Недостаточно быстро.

— Для чего?

— Чтобы удержать восток, если начнётся серьёзная война.

— С кем?

Андрей убрал палец от карты.

— С любым, кто посчитает расстояния раньше вас.

Ответ не понравился мичману. Ярославцев запретил предсказания, но каждый вопрос о будущем превращал обычное замечание в угрозу.

У выхода из почты их догнал мальчик-разносчик и предложил свежий листок. На первой полосе сообщалось о заседании Городской думы Архангельска, испытании новой паровой турбины и беспорядках на корейской границе. Андрей купил газету.

— Опять Япония, — сказал он.

— Торговые споры, — ответил Ростовцев. — В газетах каждый спор уже война.

— Иногда газеты просто опаздывают назвать её правильно.

Он сложил листок. Предупреждать о войнах, которых в этом мире могло не быть, было хуже, чем молчать. Название страны совпадало. Причины, люди, технологии — нет.

На следующем перекрёстке зазвонил колокол. Из-за угла вышел небольшой уличный вагон на рельсах. Его тянула не лошадь: под днищем шипела паровая машина, а над крышей вращались два медных кольца. Кондуктор — здесь это была гражданская должность, не флотский чин — кричал прохожим освободить путь.

Телега с бочками не успела свернуть. Лошадь испугалась пара, рванула в сторону. Одна бочка сорвалась и покатилась прямо на девочку с корзиной.

Андрей шагнул раньше, чем успел вспомнить запрет.

До бочки было четыре метра. Бежать он не мог. Он толкнул девочку плечом за прилавок и попытался принять бочку боком, уводя от людей.

Карпов оказался рядом. Боцман ударил подошвой по деревянному ободу. На мгновение по ноге прошёл тусклый красный свет. Бочка изменила направление, врезалась в тумбу и раскололась. По мостовой разлился рыбий жир.

Уличный вагон остановился в двух шагах.

— Я же сказал не бегать, — произнёс Карпов, тяжело дыша.

— Я не бежал.

— Потому и не успевал.

Девочка сидела за прилавком, прижимая корзину. Не плакала. Торговка, вероятно мать, схватила её, потом начала одновременно благодарить и ругать возчика.

Ростовцев приказал кондуктору перекрыть машину, городовому — очистить рельсы, возчику — проверить остальные крепления. Команды были короткими и точными. Никто не спорил.

Андрей прислушался к телу. Тепла вдоль позвоночника не было. Только бок отозвался болью.

— Усиление? — спросил мичман, когда движение восстановили.

— Нет.

— Уверены?

— Да.

Карпов растирал колено.

— А у меня было. Слабое. И доктор всё равно нас обоих убьёт.

— Вас за нарушение приказа?

— Меня за то, что позволил вам оказаться рядом с бочкой. Вас — потому что ей удобнее.

Владелица прилавка догнала их и всунула девочке в руки узелок с пирогами.

— Возьмите, господа. С треской. Горячие.

— Не надо, — сказал Ростовцев.

— Надо. Казна вас кормит, а благодарю я.

Карпов принял узелок.

— Видите, ваше благородие. Народ уже решил.

До трактира они дошли медленнее. Бок у Андрея ныл, но повязка осталась сухой. Пироги съели на ходу. Рыбий жир на мостовой ещё долго пах следом — обычное происшествие, в котором магия помогла остановить бочку, но не заменила плохую верёвку и вовремя отданные команды.

В трактир «Белый якорь» Карпов привёл их к часу. Зал был чистым, низким, пах щами, печёной рыбой и табаком. У стены стоял механический музыкальный ящик, но не играл. На каждой двери висела небольшая синяя пластина пожарной защиты.

Ростовцев выбрал стол в углу, откуда видел вход. Андрей сел лицом к окну. Карпов занял место так, чтобы видеть обоих и кухню.

— Один флот, — заметил Андрей.

— Что? — спросил мичман.

— Ничего.

Им принесли щи, ржаной хлеб и треску. Хозяйка, Аграфена Никифоровна Сазонова, знала Карпова и поставила перед ним маленькую рюмку.

— Не положено, — сказал боцман.

— Потому и маленькая.

— Я при службе.

— А в прошлый раз?