Служба продолжается

— Организм не читал программу занятия.

Верещагин стоял у изножья.

— Сила небольшая. Первый ученический отклик. Но распределение правильное: спина, таз, плечевой пояс. Как будто тело повторило знакомое движение и само нашло, чем его усилить.

— Ему сорок семь, — сказала Бельская.

— Я помню.

— Нет. Вы произносите число. Я вижу ткани. Новые каналы не должны прокладываться так быстро. Они рвутся, дают лихорадку, кровоизлияние, остановку сердца. Здесь есть раздражение, но нет разрыва.

Андрей приподнял голову.

— Можно по-человечески?

— Ваше тело начало делать то, чему местных учат с детства.

— Почему?

— Не знаю.

— Что теперь?

— Лежать.

— Потом?

— Наблюдать.

— Потом?

Бельская сняла очки.

— Андрей Сергеевич, вы хотите расписание освоения невозможного явления. У меня его нет.

— Значит, составьте.

— Для начала я составлю расписание ваших анализов.

Ярославцев спросил:

— Он сможет повторить?

— Сегодня — нет.

— Завтра?

— Если кто-нибудь завтра толкнёт его ради проверки, я сама покажу внешний путь. На этом человеке. Посмертно.

Следователь принял предупреждение без улыбки.

К вечеру боль ушла, осталась тяжесть между лопатками. Температура поднялась до тридцати семи и восьми. Бельская поставила рядом с кроватью графин воды и велела Боброву измерять пульс каждый час.

Гребнев пришёл после отбоя.

— Дробышев цел, — сообщил он. — Запястье ушиблено. Просил передать, что в следующий раз будет стоять шире.

— Следующего раза не обещаю.

— Доктор тоже.

Командир сел на привычный стул.

— Сигнал утром был от поисковой группы. Нашли часть имущества патруля у каменной гряды. Людей нет.

— Что нашли?

— Полевой барьер, два вещевых мешка, сигнальный пистолет. Всё сложено. Не брошено.

— Кровь?

— Нет.

— Следы борьбы?

— Нет.

— Значит, их либо заставили снять груз, либо они сами готовились идти туда, где он мешал.

— Оболенский считает так же.

— Разумный человек, когда не разговаривает.

Гребнев погладил бороду.

— Сегодня на плацу вы тоже были разумным, пока не решили не падать.

— Рефлекс.

— Самые опасные решения часто так называются.

Он вынул из кармана маленькую деревянную щепу. Та самая мишень, разбитая Дробышевым. Положил на тумбу.

— Верещагин говорит, у вас появился внутренний путь. Бельская говорит, ничего ещё не появилось, а только начало появляться. Ярославцев говорит, до распоряжения Петербурга считать вас одновременно человеком, уликой и государственной проблемой.

— А вы?

— Я считаю людей по тому, что они делают, когда труба лопается и когда товарищ не возвращается. Но это не отменяет караула у двери.

— Я и не просил отменять.

— Просили бы — отказал.

Гребнев поднялся.

— Отдыхайте. Завтра тренировок не будет.

— А поиск?

— Продолжится.

— Если Белая борозда снова ответит, позовите.

— Зачем?

— Потому что я увидел то, чего не увидели ваши приборы.

— Или то, чего не было.

— Тогда вам полезно иметь рядом свидетеля, который ошибается иначе.

Командир задержался у двери.

— Хорошая формулировка.

— Пользуйтесь.

Ночью Андрей проснулся от жара. Не лихорадка: по спине медленно поднималось знакомое тепло. Он лежал неподвижно и считал удары сердца. На двадцать первом тепло дошло до плеч. На тридцать втором исчезло.

Он записал время в блокнот.

Потом отдельно написал: «Усиление — непроизвольное. Причина: потеря равновесия, внешний сигнал. Ощущение: тепло по позвоночнику, ясность движения. Последствие: спазм груди, слабость, температура».

Подумал и добавил:

«Пока не повторять».

Это было не обещание.

Это была первая инструкция к инструменту, которого у него вчера ещё не существовало.

Утром инструкция уже казалась слишком самоуверенной.

Андрей проснулся от того, что не мог поднять правую руку выше груди. Плечо не болело в привычном смысле. Мышцы просто отказывались продолжать движение, будто за ночь к локтю подвесили груз. Между лопатками ныло. Старая рана на ноге, наоборот, почти не отзывалась.

Он сел, спустил ноги и осторожно встал.

Тепла не было. Ясности тоже. Только усталость после работы, которой он не помнил.

Бобров вошёл с термометром и поймал его у кровати.

— Господин Плеханов, доктор велела не вставать.

— Она велела лежать ночью.

— Она отдельно сказала, что утром вы истолкуете приказ творчески.

— Разумная женщина.

— Поэтому обратно.

Санитар говорил мягко, но встал между Андреем и дверью. Палец, который он перевязывал после стерилизатора, уже зажил. Слабый бытовой контур, подумал Андрей. Человек с руками, способными ускорить заживление, всё равно каждое утро таскал тазы и следил, чтобы упрямый пациент не свалился в коридоре.

— Сначала умоюсь.

— Таз принесу.

— До умывальника десять шагов.

— До лазаретной койки после обморока два санитара и выговор мне.

Андрей вернулся на кровать.

— Вас Карпов учил?

— Доктор.

— Хуже.

Бобров вышел довольный победой.

Вместе с тазом он привёл Дробышева. Матрос держал правое запястье перевязанным, но пальцы двигались. Остановился у двери, снял бескозырку.

— Разрешите войти?

— Уже вошли.

— Мне сказали узнать о здоровье.

— Кто?

— Поручик Верещагин. И сам хотел.

Бобров поставил воду и остался в комнате, исполняя роль медицинского надзора.

Дробышев подошёл ближе. При дневном свете он выглядел старше, чем на плацу: лет тридцать, мелкие морщины у глаз, на костяшках толстые мозоли. Не чудесный богатырь, а работящий матрос, которому тело выдало счёт за каждый усиленный удар.

— Рука? — спросил Андрей.

— Цела. Доктор сказала, неделю тяжёлого не брать.

— Извини.

Матрос моргнул.

— За что?

— За бросок. Должен был остановиться.

— Я должен был давление снять по знаку.

— Колокол отвлёк.

— На службе колокол для того и звонит, чтобы отвлекать от менее важного.

Ответ понравился Андрею.

— Давно внутренний путь используешь?

— С двенадцати учился. На флоте семь лет.

— В семье ещё кто-нибудь?

— Мать тепло держит. Отец ничего. Брат внешний, в пожарной команде Архангельска.