Служба продолжается

Андрей посмотрел на свои руки. Пальцы дрожали едва заметно. Он сжал их.

— Закончим, — сказал Ярославцев.

— Почему?

— Потому что вопрос получил ответ.

— Я ничего не сказал.

— Именно.

Следователь собрал карты, карточки, фотографии. Не произнёс ни слова сочувствия. Андрей был ему за это благодарен.

— У вас есть сигарета? — спросил он.

Ярославцев посмотрел на дверь, за которой Бельская запретила курить, затем открыл портфель. Внутри лежал плоский серебряный портсигар. Он достал папиросу, коробок спичек и положил на стол.

— Я думал, вы не курите.

— Не курю. Ношу для разговоров.

— Профессиональный инструмент?

— Дешевле нервной магии.

Они открыли окно. С моря потянуло холодом и угольным дымом. Андрей прикурил. Табак оказался крепким, сухим, с горечью. После первых двух затяжек закружилась голова.

Ярославцев не задавал больше вопросов.

— Верите? — спросил Андрей, глядя во двор.

— Верю, что ваша память последовательна, вещи подлинны в пределах доступной проверки, а реакции не похожи на подготовленную легенду. Это не то же самое, что принять ваше объяснение.

— Разумно.

— До заключения я буду считать три версии. Первая: вы пришли из иной линии Земли. Вторая: вы и ваши предметы созданы вместе с памятью неизвестным воздействием. Третья: мы имеем дело с операцией государства или силы, возможности которой сильно превосходят наши.

— Какая вам нравится?

— Ни одна.

Папироса сгорела почти до мундштука. Андрей затушил её о край металлического блюдца.

— А что со мной будет?

— Пока останетесь на базе. Без права покидать периметр, с охраной. Оружие не возвращается. Личные вещи будут доступны по описи и при свидетеле. Осмотр продолжит доктор Бельская. Я буду проверять ваши сведения и обстоятельства появления.

— Это арест.

— Это то, что капитан Гребнев назвал «спасли, задержали и изолировали». Юристы ещё спорят.

— Возможность обжаловать?

— Кому?

— Хороший вопрос.

Ярославцев надел сюртук.

— И ещё. Не обсуждайте с персоналом политическое будущее, войны и технологии. Не потому, что я запрещаю вам думать. Потому что одна фраза, услышанная не тем человеком, создаст цепочку, которую никто не сможет вернуть назад.

— Я сам это решил.

— Хорошо. Значит, первый приказ вам не потребуется.

— Вы не можете мне приказывать.

— Пока — нет.

Он ушёл, оставив слово висеть в комнате.

Андрей докурил чужой табак до конца, хотя папироса давно погасла. За окном менялся караул. Мичман Ростовцев принимал доклад у нового поста, серьёзный и молодой. Матросы отвечали ему по уставу.

В этом мире у Андрея не было присяги, должности, страны и права на оружие. Осталась только привычка смотреть, кто стоит на посту и понимает ли, за что отвечает.

Следователь спросил, кого он оставил.

Правильный ответ был слишком длинным для протокола.

В нём были живые и мёртвые, родные и почти незнакомые, те, кому Андрей задолжал звонок, письмо, обещанный ремонт или просто возвращение. Были солдаты, которых он вывел из одного боя и не вывел из последнего. Была страна, с которой он спорил всю жизнь и которую никогда не собирался покидать навсегда.

Теперь всё это помещалось в погасшем телефоне за двумя печатями.

Андрей закрыл окно. Холодный воздух остался в комнате, смешавшись с табачным дымом. На столе лежал окурок из портсигара следователя — первая вещь этого века, которую он использовал по собственной привычке.

От неё было горько во рту и чуть спокойнее в голове.

До отбоя оставалось сорок минут. Андрей сел на кровать и впервые не стал проверять путь к окну. Бежать было некуда. Оставалось дождаться следующего вопроса и решить, какой ответ ещё принадлежит только ему.