Служба продолжается

— Нет. Он выполнял приказ.

— Но сами отказались.

— Да.

— Значит, приказ считали неправильным.

— Для себя — невыполнимым. Для тех, кто ушёл, необходимым.

— Удобно разделяете.

— Неудобно. Поэтому и запомнил.

Ярославцев сменил тему. Попросил нарисовать примерную схему автомата. Андрей отказался.

— Почему?

— Моё оружие у вас. Разобрать могу при свидетелях, чтобы не испортили. Учить производству не буду, пока не понимаю, кому и зачем.

— Считаете Российскую Империю противником?

— Считаю неизвестным государством.

— Оно называется Россией.

— Название не гарантирует ничего.

— Что должно гарантировать?

— Люди. Законы. То, что государство делает, когда ему никто не мешает.

— Вы коммунист.

— Да.

— Капитан Гребнев записал это без пояснения. Объясните.

Молчанов приготовил новое перо.

Андрей посмотрел на молодого протоколиста.

— Он должен записывать всё?

— Сегодня да.

— Тогда будет длинно.

— У него хороший почерк.

— И плохая рука, — сказал Молчанов. — Но служба требует.

Ярославцев едва заметно повернул голову. Протоколист опустил глаза.

— Коммунизм, — начал Андрей, — это идея общества без частной собственности на основные средства производства, без классов и эксплуатации человека человеком. В реальности государство, в котором я родился, называло себя социалистическим и считало, что строит коммунизм.

— Построило?

— Нет.

— Почему вы тогда верите?

— Потому что провал государства не обязательно опровергает цель. И потому что я видел, что бывает, когда всё измеряют только выгодой.

— Частной собственности в вашем государстве не было?

— Была личная. Квартира, вещи, сбережения. Заводы, недра, большая промышленность принадлежали государству.

— То есть чиновникам.

— На практике часто выходило так.

— Сословий не было?

— Формально — нет. Неформально свои привилегии были у партийного аппарата, руководителей, силовиков. Люди умеют строить сословия без гербов.

— Ваш Советский Союз распался. После него возникла республика, которой вы присягнули. Она коммунистическая?

— Нет.

— Тогда вы служили строю, который считали неправильным.

— Я служил стране.

— Государство и страна для вас разные вещи?

— Разные, но неразделимые полностью. Государство может быть плохим и всё равно держать дороги, границы, школы, армию. Страна — это люди, язык, места, память. Служба не означает любовь к каждому начальнику.

— Удобная вера для военного мятежника.

— И для человека, который не участвовал ни в одном мятеже.

— Пока.

— Это уже говорил ваш лейтенант.

Ярославцев сделал пометку.

— Что вы думаете о нашем государе?

— Ничего. Не знаю человека.

— О самодержавии?

— Рискованная система. Слишком многое зависит от одного человека и тех, кто к нему допущен.

— В вашей республике не зависело?

— Зависело. Только называлось иначе.

— Значит, форма не важна.

— Важна. Но привычка людей обходить форму иногда важнее.

Следователь не спорил и не защищал Империю. Он задавал вопросы так, будто Андрей описывал устройство незнакомого двигателя.

— Романовы в вашем мире правили до тысяча девятьсот семнадцатого. Последний государь?

— Николай Второй.

— Отчество?

— Александрович.

— Судьба?

Андрей посмотрел на Молчанова. Тот ждал.

— Отрёкся. Позже его и семью расстреляли большевики.

Перо остановилось. В коридоре часовой переступил с ноги на ногу.

Ярославцев остался неподвижным.

— Детей тоже?

— Да.

— Вы одобряете?

— Нет.

— Но называете себя коммунистом.

— И что? Идея справедливости не делает убийство детей справедливым.

— Большевики считали иначе.

— Некоторые. История не выдаёт одну совесть на всех, кто произносит одинаковое слово.

Молчанов снова начал писать. Рука у него действительно болела: он незаметно разминал пальцы между строками.

Ярославцев спросил о Первой мировой, и Андрей отказался давать подробную хронологию.

— Почему?

— Потому что ваша история уже другая. Любая дата может стать ложной. А сведения о технологиях и будущих конфликтах могут убить людей.

— Вы думаете, что способны изменить будущее?

— Не знаю. Я вообще не должен здесь быть.

— Но уже убили местное животное, встретили патруль и рассказали командиру базы о падении Империи. Изменение началось.

— Поэтому дальше буду осторожнее.

— Вы называете себя русским и скрываете знания, которые могли бы усилить Россию.

— Усилить кого именно? Моряков на этой базе? Промышленника, который получит заказ? Вашу Канцелярию? Государя? Чиновника, решившего начать войну на десять лет раньше? Знание само не выбирает сторону.

— А вы выбираете?

— Пока выбираю не стрелять в русских.

— Невысокая планка.

— Для первого дня достаточная.

В дверях появилась Бельская.

— Час закончился.

Ярославцев посмотрел на часы.

— Пятьдесят семь минут.

— Я считаю с момента, когда ваш протоколист начал раскладываться.

— Ещё один вопрос.

— Один.

Следователь закрыл карточку.

— Назовите три вещи в комнате, которых не было при вашем пробуждении.

Андрей ответил: портфель Молчанова, закопчённая свеча на подоконнике, мокрые перчатки Ярославцева возле двери.

— Хорошо. На сегодня всё.

— Это был медицинский вопрос?

— Проверка наблюдательности.

Бельская нахмурилась, но разрешила закончить.

Ярославцев встал.

— Завтра продолжим без протокола.

— Почему без?

— Потому что сегодня вы отвечали для бумаги. Завтра будете отвечать мне.

Он ушёл. Молчанов собрал листы, промокнул каждую страницу песком и сложил в портфель. У двери задержался.

— Простите за вопрос, — сказал он, — в вашей войне с Германией Россия победила?

— Во второй — да. Ценой миллионов.

— Значит, всё-таки победила.

— Не спешите радоваться чужой цене.

Молчанов кивнул и вышел.

Бельская измерила Андрею давление, отругала за напряжённые плечи и заставила выпить отвар. Ночью жара не было.

Утром допрос начался не в палате.